Генрих Шлиман, знаменитый немецкий археолог, был с детства захвачен великой и страстной мечтой. Он наизусть знал «Одиссею» и «Илиаду» Гомера и «Энеиду» Вергилия. В детстве он познакомился с ними в плохом немецком переводе, но позже, уже будучи взрослым, выучил древние языки, чтобы читать и перечитывать свои любимые поэмы. Он страстно верил, что народ не может ошибаться, что описанные Гомером Троя и ее «меднобронные» защитники и противники действительно существовали – такие, как о них рассказано в «Одиссее» и «Илиаде», быть может лишь немного приукрашенные сказителями и певцами. И Шлиман преследовал в своей жизни лишь одну-единственную цель: найти и откопать исчезнувшую Трою, вывести ее на свет солнца, сделать это погибшее сокровище достоянием всего мира – ведь не могли за три-четыре тысячелетия искрошиться циклопические стены несокрушимой крепости, в которую враги могли проникнуть лишь внутри троянского коня, не могли распасться бронзовые ворота даже под действием всесокрушающего пожара, не могли полностью погибнуть оружие защитников и сокровища Приама, даже если город подвергся разграблению!
Дипломированные ученые часто упрекали Шлимана в том, что он является самоучкой, что ведет свои раскопки ненаучно. Но за то, что получали эти строгие и непримиримые профессора в университете почти без труда, Шлиман заплатил ценой всей своей жизни. Куда ему, сыну полунищего померанского пастора, было думать о раскопках, которые стоили огромных денег! И все же он не сдавался. Он объехал весь свет, занимался торговлей в Петербурге и стоял у прилавка в Америке, спекулировал домами в Париже и, нажив миллионное состояние, все потратил на раскопки. Он построил в Афинах роскошный особняк, который стал его штаб-квартирой, а сам, под нестерпимо палящим южным солнцем, проводил месяцы на холме Гиссарлык, под которым, по его мнению, была похоронена Троя.
Да, он часто ошибался, но учился на своих ошибках, а его противники, высоколобые профессора, никогда не ошибались, потому что не занимались археологическими раскопками, этим «делом землекопов». Шлиман изучил пятнадцать языков, писал книги по-немецки, по-английски и по-французски. Он был страстным пропагандистом своих открытий, и вот изумленному миру открылась совсем новая, никому не ведомая цивилизация, которая не знала железа, но была пышной и великолепной, как золотые и серебряные сосуды и украшения Приамова клада, как бронзовое и медное оружие троянских воинов, как Львиные ворота в Микенах!
Рекомендация Гепнера помогла Шлиману поступить посыльным в банкирскую контору «Ф. Квин».
Но его честолюбие страдало. Он тяготился ролью мальчика на побегушках и твердо решил выбиться в люди. У него не было ни денег, ни друзей, ни почтенного имени. Он мог рассчитывать только на себя.
И он стал учиться.
Прежде всего, он взял двадцать уроков каллиграфии, потому что со своим полудетским некрасивым почерком он не мог надеяться получить место хотя бы конторщика.
Потом он стал изучать немецкий язык.
И в Мекленбурге и в Гамбурге Шлиман говорил на «платдойч» – нижненемецком жаргоне, далеком от немецкого литературного языка. Но здесь, в Голландии, немцы разговаривали по-немецки, и Шлиману часто приходилось краснеть за свое произношение и невозможную орфографию. Шлиман раздобыл какую-то немецкую книгу и стал ее заучивать наизусть. Потом, для практики, начал писать изложения по этой книге. Так зародился «шлиманский» метод изучения языков.
В это же время он писал сестре: «Несмотря ни на что… моя страсть к путешествиям не исчезла. Проведя здесь лет шесть, основательно изучив дело, я поеду в Батавию, а оттуда в Японию. Там я завоюю свое счастье. Инстинкт говорит мне: не оставайся в Европе!»
Этот рассыльный уверенно намечал себе определенные цели. Он решил стать независимым путешественником и «завоевателем своего счастья». Для этого он принялся за изучение английского языка – международного языка колониальных купцов. В Голландии, тесно связанной с морской торговлей всего мира, трудно было рассчитывать на «успех в жизни», не владея английским языком.
Шлиман ив детстве не чувствовал пристрастия ко всякого рода склонениям, спряжениям и прочей грамматической премудрости. Он просто-напросто купил у букиниста знаменитый роман Гольдсмита «Векфильдский священник» и стал его зубрить наизусть. Вначале он ничего не понимал. Поэтому он за гроши нанял какого-то англичанина, который ежедневно переводил ему содержание выученных страниц и исправлял ошибки в его «сочинениях». Исправленные сочинения Шлиман переписывал и затем также заучивал наизусть.
«Таким образом, я настолько укрепил свою память, что через три месяца уже легко мог… к каждому уроку повторить наизусть по двадцать печатных страниц английской прозы, предварительно лишь трижды прочитав их», – писал Шлиман.
Когда «Векфильдский священник» был выучен, наступила очередь «Айвенго» Вальтера Скотта.
Шлиман не расставался с книгой. Он читал в очереди на почтамте, на ходу, на улице и даже в конторе, штемпелюя векселя, бочком заглядывал в раскрытую, книгу.
Чтобы выработать хорошее произношение, он регулярно каждое воскресенье дважды ходил в англиканскую церковь и, став в углу, потихоньку повторял про себя каждое слово проповедника.
Свой бюджет он рассчитал с точностью до гроша. Восемь гульденов за каморку без печки – даже это было дорого. Печку он взял напрокат у кузнеца за пять гульденов. На завтрак – похлебка из ржаной муки. Обед – не дороже шестнадцати пфеннигов в день. Все остальные деньги тратились на учителей, книги, бумагу и перья.
Он жил в каком-то судорожном возбуждении. У него началась бессонница. Но и в томительные ночные часы, ворочаясь на своей жесткой постели, он повторял английские слова. «Ночью, в темноте, память гораздо более сосредоточенна»,- замечал он.
Менее сильный ум не выдержал бы такой подвижнической работы.
Но Шлиман, в полгода совершенно свободно овладев английским языком, немедленно с той же страстью принялся за французский. На этот раз его учебниками были «Похождения Телемака» Фенелона и «Поль и Виргиния» Бернардена де Сен-Пьера (Бернарден де Сен-Пьер (1737-1814) – французский писатель).
Французский язык был ему более чужд, чем английский, но через шесть месяцев он уже говорил и писал на языке Фенелона. Это был настоящий классический французский язык, пусть и не очень приспособленный для парижской болтовни, но богатый, строгий и выразительный.
Шлиман настолько вытренировал свою память, что изучение голландского языка отняло у него уже только шесть недель. По полтора месяца ушло также на испанский, португальский и итальянский.
Если бы у него в это время спросили, зачем ему знать шесть языков, он ответил бы, что это необходимо для делового человека. На самом же деле настоящая страсть к знанию толкала и вела его. Ведь только языки он мог изучать без университетских лекций, без предварительной подготовки, это стоило дешево и давало высокое моральное удовлетворение.
Однако контора «Квин» не нуждалась в рассыльном полиглоте (Полиглот – человек, знающий много языков).
Шлиман был плохим служащим, он путал поручения, дважды ставил штемпель на один и тот же вексель и частенько, замечтавшись, обращался к хозяину по-португальски. Получив отставку, Шлиман попросил какую-нибудь другую работу, конторскую. Хозяин рассмеялся: какой толк может быть из человека, который не способен даже носить письма на почту?
Несколько месяцев безработицы и голода юноша перенес без жалоб. Он продолжал зубрить иностранные книги.
Наконец ему повезло: торговому дому «Шредер и Ко» понадобился корреспондент и бухгалтер. В марте 1844 года Шлиман снова стал служащим с окладом в 1200 франков в год.
Это было для него богатством. Но он не изменил образа жизни. По-прежнему жил в нетопленной конуре, питался впроголодь и продолжал учиться.
Фирма Шредер продавала колониальные товары, главным образом индиго. Среди покупателей Шредера было довольно много русских купцов. С верной коммерческой сметкой Шлиман рассчитал, что, научившись русскому языку, он станет незаменимым человеком для своих хозяев. И он взялся за русский язык.
С большим трудом ему удалось откопать у букинистов три русские книги: грамматику, словарь и плохой перевод «Похождений Телемака» (утверждают, что это была «Тилемахида» незабвенного Василия Кириллрвича Тредиаковского (В. К. Тредиаковский (1703-1769) – русский поэт и теоретик литературы. Указанное его произведение является стихотворным переводом книги Ф. Фенелона «Похождения Телемака» (так по-французски назывался сын Одиссея Телемах))). Но нужен был еще учитель. Единственным «русским» в Амстердаме был господин Танненберг, вице-консул Российской империи. Шлиман, ничтоже сумняшеся, отправился к нему. Вице-консул, выслушав его просьбу, сначала остолбенел, потом зарычал, затопал ногами и собственноручно вышвырнул наглеца за дверь.
Шлиман попытался декламировать «Тилемахиду» самому себе. Но это было странно, скучно и неестественно.
Тогда он нанял себе слушателя. Один старый нищий еврей согласился за четыре франка в неделю приходить к нему и слушать рассказ о Телемахе.
Старик ни слова не понимал по-русски, но все же обращаться к нему было веселей, чем разговаривать со стеной.
В дешевых амстердамских домах перегородки и перекрытия настолько тонки, что соседи Шлимана не раз жаловались хозяевам на его непрестанное громкое чтение. Несколько раз Шлиману из-за страсти к декламации пришлось менять квартиру. Но это его мало огорчало.
И вот однажды библиотека Шлимана пополнилась новой книгой: новогреческим переводом «Поля и Виргинии».
Греческий язык – вот что ему было нужно!
Он нанял себе учителя – молодого семинариста Николая Паппадакиса. Паппадакис был родом афинянин, на его произношение можно было положиться.
Произношение было самым главным. Шлиман не мог изучать мертвый, немой язык. Не грамматика была ему важна, а живой строй речи. Поэтому он начал не с древнегреческого, который был языком давно истлевших мертвецов, звучание которого в XIX веке стало уже предметом спора между филологами.
Он положил перед собой французский оригинал «Поля и Виргинии» рядом с новогреческим переводом и стал читать. Смысл каждой фразы он понимал, не теряя времени на копание в словаре, – достаточно было сравнить оба текста.
Паппадакис следил за его произношением и исправлял ошибки в сочинениях.
Через полтора месяца Шлиман уже говорил по-новогречески. Путь к Гомеру был открыт.
В изучении древнегреческого языка окончательно отшлифовался «шлиманский» метод, в котором соединялись изобретательность, железная память и огромный темперамент.
Учитель (уже другой грек, Феоклит Вибос, тоже семинарист) писал на большом листе бумаги много разных греческих слов, по выбору Шлимана, рядом – перевод этих слов. На том же листе совместно составлялись предложения, в которые входили эти слова. К следующему уроку Шлиман все это заучивал наизусть, и Вибос составлял ему новые фразы. Таким образом Шлиман быстро овладел солидным запасом слов, и сам стал составлять различные фразы, описания и изложения. Вибос исправлял их. С каждым разом эти «сочинения» становились все длиннее и обстоятельнее. Для простоты они писались печатными буквами. По содержанию были разнообразны, но больше всего походили на дневник.
Однажды Вибос опоздал на урок. На следующий день он нашел в тетради Шлимана следующие строки:
«Если вы еще раз опоздаете на урок, я вас вышвырну за дверь. Вы плохой, злой человек, вы вор: вы унесли мою греческую газету и не вернули ее».
Вибос добродушно улыбался и исправлял ошибки. Поджав губы, прищурясь, следил за своим учителем Шлиман.
В три месяца – феноменальный срок! – Шлиман научился говорить, читать и писать по-древнегречески. И вот наступил день, когда на его высокую конторку впервые лег раскрытый томик Гомера…
«Два года подряд, – вспоминал впоследствии Шлиман,- я занимался исключительно древнегреческой литературой и за это время прочел от доски до доски почти всех древних классиков, а «Илиаду» и «Одиссею» – по нескольку раз. Из греческой грамматики я заучил только склонения и правильные и неправильные глаголы; на зубрежку самих грамматических правил я не потерял ни мгновения из своего дорогого времени. Видя, что ни один из мальчиков, которых в течение восьми и больше лет истязают в гимназии скучнейшими грамматическими правилами, впоследствии не в состоянии написать греческого письма без сотен грубейших ошибок, я пришел к убеждению, что употребляемый в школе метод насквозь неправилен; по моему мнению, можно достичь основательных познаний в греческой грамматике исключительно путем практики, то есть путем внимательного чтения классической прозы и заучивания наизусть отдельных отрывков. Таким образом, я теперь совершенно бегло пишу и без труда могу говорить о любом предмете, никогда не забывая слов. Всех правил грамматики я придерживаюсь полностью, хотя и не знаю, записаны ли они в учебниках или нет».
Так изучал Шлиман произведения древних классиков. Он читал Гомера и Фукидида, Эсхила и Софокла – читал и заучивал наизусть.
Начинался послевоенный торговый кризис, в делах наступило затишье, пускаться в спекуляции Шлиман теперь не рисковал да и не хотел. Прочитав всех древнегреческих классиков, он взялся за давно забытую латынь. С помощью одного из университетских профессоров он в несколько недель вспомнил латынь, вернее, научился заново, потому что его детский багаж был ничтожно мал.
Но латынь не очень увлекла его. Красноречие Цицерона оставляло его равнодушным, непристойности Петрония Арбитра шокировали. Он не мог изменить своей привязанности к Греции и ко всему греческому. По воскресеньям он целые дни проводил за конторкой, переводя трагедии Софокла с древнегреческого на новогреческий язык
«Я хочу в Грецию. Там я хочу жить. Просто поразительно, что существует такой великолепный язык! Не знаю, что скажут другие, но мне кажется, что Греции предстоит большая будущность и недалек уже тот день, когда греческое знамя будет развеваться над Айя-Софией… (Айя-София – христианский храм Святой Софии в Константинополе, переделанный турками в мечеть). Удивительно, что Греция, триста лет просуществовавшая под турецким владычеством, сохранила свой язык!»
В Египте он поднялся по Нилу до вторых водопадов, то есть в Нубию (Нубия – современный Судан). В пути он научился арабскому языку. Способ все тот же: практические упражнения в языке и заучивание наизусть, на этот раз – корана. Продолжая упражняться в арабском, он возвращается в Каир и оттуда, через пустыню, едет в Иерусалим.
Шлиман ничем – ни интересами, ни наблюдениями – не выделяется из ряда обычных туристов по экзотическому Востоку.
И вдруг, переодевшись дервишем и обрив голову, Шлиман уезжает в Мекку – он хочет попытаться проникнуть в священный город мусульман.
Европейцу, неверному гяуру, вход в Мекку запрещен. Лишь немногие белые (большей частью это были шпионы) отваживались проникнуть в Мекку. Порыв любопытства, толкнувший Шлимана на это паломничество, трудно объясним. Во всяком случае, лучшего экзамена своим познаниям в арабском языке Шлиман придумать не мог.
– Шлиман стоит того, чтобы помянули его добрым словом. Он – самоучка – был полон благородной страсти к знанию. Он был интернационалистом до мозга костей (недаром к концу жизни он владел уже пятнадцатью языками!). Он любил творчество народа и верил в побеждающую силу этого творчества. Смелый искатель, он мучительно трудно становился настоящим ученым, но он сумел проложить науке новые пути. Он помог нам искать и находить следы прошлого, которые мы изучаем для того, чтобы строить будущее!
Не остались без внимания археологов и развалины Трои. Благодаря гениальной интуиции Шлиман правильно определил место, где находилась древняя Троя. Однако в стремлении поскорее добраться до гомеровских слоев он безвозвратно разрушил многие памятники того самого периода, который разыскивал. Как рассказывает М. Мейерович, Троя II, где был найден Шлиманом и его женой «клад Приама», на целое тысячелетие предшествовала Трое VI, которую уже после смерти Шлимана его сотрудник В. Дерпфельд определил как гомеровскую.
О Шлимане выбраны отрывки из книги Моисея Ликмановича Мейерович Шлиман