Часть 1
Часть 2
Часть 3
Часть 4
Часть 5
Часть 6
Часть 7
Часть 8
Окончание

Володька появился только поздно вечером. К тому моменту мной овладела ленивая меланхолия, и ничего-то мне от этой жизни не хотелось. Ну, может только горячего чаю. И булку, намазанную сгущенкой. И под теплый плед. Или положить голову папке на колени, и свернуться калачиком рядом, на диване. Слышать, как бормочет в телевизоре очередной его фильм, чувствовать, как сухие пальцы ласково ерошат волосы. И ощущать себя кошкой в добрых руках. Почему-то я всегда очень скучаю по папке. Особенно тяжело дается самый первый вечер, когда квартире начинает недоставать его звуков – шагов, быстрого треска клавиш компа, глуховатого покашливания. И его запаха. Резкого, сильного, ни с чем не сравнимого. Запаха, что как-то сразу успокаивает. Раз он дома – плохого не будет. Мне кажется, мама чувствует себя примерно так же. Поэтому сейчас она так раздраженно грохочет на кухне посудой и напевает что-то резкое, почти маршевое. При отце все куда тише, и мама уютно мурчит себе под нос. Обе мы кошки.
В общем, ничего мне не хотелось. И к появлению Володьки я отнеслась вяло. Открыла дверь, кивнула, и совсем уж было собралась улизнуть в свою комнату – обратно под плед… не маленький же он? Сам найдет тапочки и дорогу в комнату. Но… не успела. Володька сцапал меня за руку и сказал:
– Куда? Быстро одевайся и бежим! Мы и так опаздываем уже!
Я, конечно, ныла насчет «куда?» да «зачем?», но все же одевалась. То есть, прыгала на одной ноге. Завязывая кроссовки. Валялась-то я в футболке любимой и свитере, и как-то не находила нужным переодеться. Володька не Юрка, мы не на выставку явно пойдем. Сойдет и так. Хотя он и хмыкнул, проведя по мне взглядом. Пришлось еще и расчесаться. Вот, блин, взял привычку – хмыкать. Всю жизнь я его в брюках и лохматая устраивала, а теперь вдруг перестала?
– Так куда идем-то? – это уже на бегу, в эхом повторяемом по лестнице топоте подошв о ступени. Я лихо оперлась рукой о перила и в развороте перескочила три ступени последнего пролета, оказываясь лицом в Володьке. Ладонью упираясь в плечо, тормозя его бег:
– Слышь, баснописец. Никуда не пойду, пока не объяснишь.
Нет, мой друг вовсе не пишет ни стихов, ни басен. И не придумывает историй. Фамилия у него просто такая – Крылов.
– На мастер-класс этого, как его.. – мою руку опять перехватили, и пока Володька то ли делал вид, что вспоминает, то ли и правда не мог выговорить фамилию автора неведомого мне пока мастер-класса, мы уже оказались на улице. И я привычно ощутила себя в ролу воздушного шарика в лапе Пяточка – умела б летать, взлетела бы точно. Ядро мне, ядро!!! Подарите кто-нибудь, будьте людьми. И цепь. Попрочнее. Чтобы это ядро да Володечке на ногу. И пусть тогда побегает.
– Так чей мастер-класс то? – вообще сам факт того, что меня тащат на культурное мероприятие уже вызывал шок. Но… чего только в жизни не бывает!
– Норштейна, вот! – Володька оглянулся на меня, и, боясь, что мне фамили ничего не скажет, добавил: – Ну это дядька, который «Ежика в тумане» снял. Генадич сказал – обязательно надо посмотреть. Наши все будут.
Я заткнулась. Фамилию и правда не знала, а вот мультик любила очень. Конечно, хотелось посмотреть! Но откуда у Володьки билеты на такую вещь? Кто такой Генадич? Какие такие «наши»? Все это как-то настораживало. Я ни когда не слышала, чтобы Володька дружил с кем-то кроме меня и Юрика. Да и с нами последнее время как-то не очень. Ну, хотя… раз он пропадал где-то каждый день, значит с кем-то познакомился? Эта простая мысль заставила меня сбить шаг. Почему-то стало обидно до кома в горле. Почему? Радоваться бы надо. Да вот только радоваться и не получалось.

Билеты оказались не нужны. Даже в зал, который конечно не вместил всех желающих. И уж тем более на улицу. Тут стоял огромный экран и под навесом были расставлены стулья. Володька пихнул меня на, кажется, единственный свободный. А сам затерялся где-то в толпе сбоку. Первое время я беспокойно и неуютно оглядывалась, хотя и прекрасно знала, что он меня видит и далеко не отойдет. А потом.. потом я просто забыла о нем.
Невысокий седой человечек на экране завладел моим вниманием целиком. И не только потому, что то, что он рассказывал было безумно интересно. Еще и потому, что он был… а вот просто был самим собой. Он не старался подбирать слова, не пытался не заикаться, не думал о том, как выглядит. Он смешно потирал похожую на полу облетевший одуванчик голову, задумывался, подбирая слова, огорчался, если что-то не мог найти или не ладилось с экраном и мы не видели всех деталей того, что он хотел показать. Ему было интересно. Просто до ужаса интересно рассказать нам все, что он знает. Все, что успел понять, пока снимал мультфильмы. Он хотел, чтобы мы это поняли. Чтобы мы это знали тоже. Ему не надо было притворяться или казаться авторитетным. Зачем? Он обращался к нам, как к друзьям.
И странное чувство охватило меня. Люди вокруг были охвачены одним интересом. Они были – добры. Операторы, снимавшие и зал, и тех кто сидел на улице, иногда мягко шутили, подстраивая под слова Мастера (а ни каким иным словом его назвать не хотелось) смешные картинки, или просто показывали лица. Красивые лица. В этой толпе и сейчас были красивы все. Даже я. Какая-то особая мягкость сошла на нас. На тех, кто пришел сюда в гости. И это было ужасно непривычно и странно. Это была какая-то анти-толпа. Люди, чья общность родила вдруг совсем иные качества, чем те, что обычно приписываются этому понятию. Не звериные, а.. наоборот. Ясней я сказать не могу.
Я погружалась в лекцию, как в волшебство. Когда вдруг царапнул по нервам термин. «Охрипшая фактура». Норштейн еще говорил что-то о том, что для большей энергетики декораций мультвильма фактуру к ним лучше делать именно такой – несущей отпечаток времени, «охрипшей». Как растрескавшаяся красна на иконе. И вообще, что он многое брал от икон. И от авангардистов. Как ни странно, у них много общего. Он показывал фигуры на иконах и картины. И то, как рождалась играющая с подсознанием фактура его мультфильмов. Не «Ежика». Иных. Я и не видела их раньше. Да, именно играющая с подсознанием – иначе не скажешь. В линиях, в ритмике, в цветах – угадывались знакомые образы. Словно кусочки мозаики. Только кусочки эти рождали совсем новое целое, вставая на не привычные для себя места. Но главным было не это. Главными были люди. Фигурки двух армий. И нападающей. И защитников.. тех, кого принято называть словом «наши». Странные фигурки. Изломанные… Одни – решением боя. Самим ритмом нападения. Другие – гордостью защитников, которые не могут сделать и шагу назад. В отклоненных назад спинах, в откинутых головах жила.. беда. Не хотели они этой гордости и этой сечи. Но пришлось. И тем пришлось, и другим – пришлось.
«Люди беды». Слово пришло как раз в тот миг, когда на экране мелькнул Володька. Он стоял, запихнув в карманы сжатые кулаки. И, наклонив упрямую голову, слушал не знакомого мне молодого мужчину. Того самого Генадича? Я не знала. Но сердце в миг задохнулось от страха. Потому что была во всей Володькиной фигуре… эта самая беда. Жила. Кричала. Верно пойманная оператором в стык с кадром мультфильма. Беда нападавших, жаждущих боя. Он был такой же. Неподвижен как и те. В толпе, как и те. Нет, не в той толпе, в которой жила сейчас я. Эта тесная группа ребят выделялась, как сжатый кулак. Они стояли плечом к плечу, ревниво оберегая «своих» от случайных прикосновений «чужих». Они так же, как и все смотрели на экран горящими от интереса глазами. Но в лицах их не было мягкости. Словно каждый сейчас вел свой маленький бой.
И опять толкнулась во мне песня. Я не хотела ее сейчас, но она пришла. Тихими, знакомыми аккордами, что жили под пальцами весь сегодняшний день:
Когда твой дpyг в кpови -
Алягеp ком алягеpо -
Когда твой дpyг в кpови,
Бyдь pядом до конца.
Hо дpyгом не зови -
Hа войне как на войне -
Hо дpyгом не зови
Hи тpyса ни лжеца.

Мне очень этого не хотелось. Просто очень. Но я встала и подошла к Володьке. Коснулась плечом. Разрывая ту тесную группу «своих» не осторожным вмешательством чужака. Потому что он был прежде всего нашим, а не их. Так я тогда думала…