http://inform.kharkov.ua/theatre/view/1216.html

28 сентября в большом зале хатоба состоится юбилейный вечер замечатель‑
ной балерины, а теперь и художественного руководителя балета, народной
артистки украины, почетного гражданина харькова светланы колывановой. ей принесут «танцевальные подарки» коллеги и ученики. а зрители еще раз вспомнят мгновения возвышенного танца любимой артистки.



Харькову повезло, что звездная пара Колыванова и Попеску работала на нашей сцене. Они были кумирами публики почти четверть века. И все созданные в балетах образы остались неотделимы друг от друга. Это был дуэт индивидуальностей, в котором эмоциональным генератором был Теодор Попеску, а духовный и классически чистый камертон задавала Светлана Колыванова.

Она — одна из лучших украинских балерин со времени рождения украинского балетного театра. Поскольку подобное определение часто употребляется в утешительном смысле, вспомним о том, что Светлана Ивановна не раз бывала на зарубежных гастролях балетной труппы Большого театра СССР. И публика и критика без колебаний причисляли ее к звездам Большого балета. И это повод для гордости, как и звание лауреата международного конкурса, которое первой из украинских балерин получила Колыванова. Тогда она была совсем юной.

Невозможно сказать, с какой роли началась «зрелая» Колыванова. С Барышни в хореографической новелле Д. Шостаковича по Маяковскому? Или с Кармен Альберто Алонсо? Пожалуй, уже в «Спартаке», самом известном из современных балетов, С. Колыванова сумела внести в плач героини высокий обобщающий смысл. Ее Фригия, в финале спектакля разыскивающая среди убитых воинов тело возлюбленного, сначала могла показаться символом трагедии обреченности. Но плач невидимого хора словно поддерживал хрупкую, обессилевшую от горя, женщину. И она находила в себе мужество преодолеть отчаяние одиночества и пластической мелодией влиться в реквием по рыцарю свободы.

В балете А. Петрова «Берег надежды» Мать ждала на берегу сына-рыбака, попавшего во время шторма на чужой берег. Тревожные вспышки маяка с равномерной безучастностью освещали группу девушек, в центре которых была Мать, обращенная лицом к зрителям. Она с тревогой и мольбой вглядывалась в море, надеялась увидеть там судно, на котором ушел ее сын. Затем в отчаянном призыве на помощь, ухватывалась за канат и раскачивала воображаемый тяжелый колокол. Мать повисала на нем, вытянувшись струной и отталкиваясь ногами от земли. Она слабела, но не выпускала канат из рук, и тело ее по инерции вращалось и раскачивалось в ритме ударов колокола. Но опять нечеловеческим усилием пыталась Мать призвать помощь, дать сигнал сыну, и все звонила, звонила, пока занавес не закрывался…

В партии Мехмене-Бану («Легенда о любви»), где лицо обезображенной героини наполовину скрыто черной вуалью, глаза Колывановой вспы- хивали от почти ощутимой духовной раны. Эта вспышка, как горестный возглас, продолжалась в «стонущих» изгибах корпуса, а острое в своей напряженности па-де-бурре в это время «расшатывало» фигуру балерины, как тонкий стебель под вeтpoм.

Так бывало во всех лучших ролях Колывановой: появление ее героинь на сцене — определяющий момент сценического действия. Первое антре Китри в «Дон Кихоте». «Выплывание» из-за правой боковой кулисы Одетты в «Лебедином озере» и белое перышко, случайно слетевшее с ее короны после первого арабеска. Жизель, с удивлением и интересом «выпорхнувшая» после легкого стука в дверь... Все эти и другие героини Колывановой требовали пристального внимания, ибо за их появлением — вы это ощущали — должно было последовать нечто важное. Именно здесь, в начале, приоткрывался полог занавеса чужой судьбы, столь зримо воплощенной в оформлении Б. Мессерером «Кармен-сюиты»…

Когда в глубину сцены уплывало большое прямоугольное полотнище с изображением головы быка, а в оркестре в это время вибрировали и нарастали томительные и дерзкие мелодии «Кармен-сюиты», в центре сцены мы видели будто бы застывшую Кармен. Но уже через мгновение она освобождалась от гнетущей неподвижности, олицетворяя вызов, порыв и наслаждение свободой.

В этом балете с Колывановой произошла удивительная метаморфоза. 3аострились ее клас сические линии, рождая столь непpивычное ощущение дисгармонии. Что ни движение — пластический диссонанс, но все в согласии с музыкой!

Однако «классичность» осталась у Kолывановой не только в выворотности и точных позициях рук. И благодаря этому противоречивость характера Кармен стала видна еще непосредственней. Кармен у Колывановой, по мeткому замечанию Александра Плисецкого, переносившего постановку на харьковскую сцену, была «живой, изящной и сильной». Глаза Kapмeн-Колывановой «загорались» уже после начального, нарастающего тремоло и не гaсли даже в финале. Просто закрывались после удара навахи Хосе. Рок свел с ней счеты, но поздно, ибо Кармен уже обрела свободу в момент, когда отбросила маску, предложенную солдафоном Цyнигой.

Почти во всех своих зрелых работах Колыванова отчетливо видела драматургические узлы действия и свою роль в них. Выpазительность в них была именно балетной. И когда Аврора Колывановой, уколовшись веретеном, металась по кругу под взволнованное «аллегро виво» Чайковского. И когда ее Жизель склонялась в арабеске над замершим в тоске Альбертом…

ХХ век дал искусству танца настоящих мужских героев, сильные, волевые характеры. Но по-прежнему балет классический, где главное — лирика, поэтическая образность, символизирует женщина, балерина. Искусство Светланы Колывановой — самый близкий и самый доказательный тому пример.

Текст и фото: Александр Чепалов




Дата: 31.08.2010