26 августа

Только раз в году – в знойную ночь с 23 на 24 августа памятники города оживают.

Шевченко всегда молчит. Бронзовый народ у его подножья часов до трёх ночи любит покричать проклятия в адрес душегубов-притеснителей, а под утро берётся за руки и водит хороводы, распевая прекрасные тягучие украинские песни. Голоса несутся в предрассветном тумане, вплетаясь в сны харьковчан... Шевченко молчит. Его широкий лоб упрямо выставлен вперёд, губы твёрдо сжаты. Дудки. Больше от меня ни слова.

Железный метростроевец в каске бросает в эту ночь свою «штангу» и мчится от Центрального рынка в парк Шевченко. По пути к нему присоединяется его брат (тоже метростроевец, тоже чёрный и железный, тоже в ярко-оранжевой каске) — они несутся уже наперегонки. Брусчатка Сумской проседает под их тяжёлыми ступнями. Кто первым добегает до памятника Футбольному Мячу, тот со всего размаха и вмазывает по нему своей стальной ногой и гонит его, охающего и подпрыгивающего, в сторону площади Свободы. Там, на просторе, они обычно пытаются привлечь к игре Ленина, стоящего на воротах Госпрома, но вождь пролетариата всякий раз начинает кашлять, тереть треснувшее колено, в общем, от игры отказывается. Он давно уже бросил агитировать молодых атлетов за мировую революцию. Это новое поколение памятников на редкость аполитично. Им вообще всё равно. Лишь бы после работы пивка попить да мяч погонять. Покряхтывая, Ленин слезает с пьедестала и короткими быстрыми шажками спешит к Каразину, который тоже недоволен стихийным футболом и строго грозит метростроевцам пальцем вытянутой вперёд массивной руки. Мяч с готовностью принимают студенты-герои, монолитно выглядывающие из-за правого угла университета.

В тени деревьев Владимир Ильич с Василием Назаровичем ведут беседу. Их взгляды на слишком многое не совпадают, но в общем они всё же нашли друг в друге много интересного. Каразин любит язвить в адрес высокопоставленных, по чьей милости его переносили с места на место четыре раза. Виданное ли дело – за 100 лет четыре раза! Никакого тебе заслуженного покоя. В этой стране никогда не будет порядка. Потому что нет порядка в головах. Каразин стучит себя пальцем по лбу и гул множит университетский фасад. Ленин со своей стороны вспоминает, что вот стоит он на самой большой площади Европы, которая долгое время называлась «Дзержинского». Ну при чём тут Дзержинский?! Ленин склонен полагать, что к его словам всё-таки, чёрт побери, еще прислушиваются. Эта уверенность всякий раз жутко раздражает Василия Назаровича, который замечает, мол, какая свобода может быть в этом мире.

«Только внутренняя!» – раздаётся рядом доброжелательный голос. Это Григорий Сковорода. Он, не останавливаясь, приветливо машет им шляпой и бодрым шагом направляется за город — спешит обняться с вольным степным ветром.

Солдат скидывает жаркие сапоги и с наслаждением ступает по улице 23 августа в направлении «Мемориала». Там его ждёт Мать. Они обнимаются, смахивают слёзы, поздравляют друг друга с праздником.

Харько — самый беспокойный памятник города. К тому же и конь ему достался горячий. У обоих амбиций и тестостерона сверх всякой бронзовой меры – еще бы, это первый конный памятник в Харькове, один из самых молодых и задиристых.

Памятник Шаре всегда в нирване. Его никто никогда не трогает.

Влюблённые, парящие в своём вечном поцелуе, наконец, долетают друг до друга, крепко смыкают объятья и сидят так, слившись воедино до самого рассвета. Они уверены, что Харьков – лучший город планеты, ведь он – Город Любви.

Бронзовая Эллочка-Людоедочка говорит: «Бонжур, парниша!» и кокетливо машет в воздухе папироской. Бендер живо поднимается со своей скамьи и подносит ей закурить. Хотя папироска её тоже бронзовая, дымок идёт вполне настоящий. Эллочка поправляет боа из тушкана и, выдержав эффектную паузу, делится с Бендером новым приобретением. На сей раз интеллектуальным. Она заметно пополнила свой словарный запас. Слово «жесть» — просто блеск. Очень модно. В прошлый раз было, кажется, «вау», Бендер не помнит, он не слушает. Он обдумывает новую великолепную комбинацию. Город богатый и щелей и дыр в нём – уйма. Эти дыры – люди. Слабые алчные люди. Нужно только чуять, а чуять Бендер умеет.

Киса Воробьянинов покашливает и молчит.

Бюсты Пушкина с Гоголем обычно проводят время, перебрасываясь остротами и насмешками. К ним поэтому никто особо не примыкает – чёрта с два их переговоришь. Но Харьков они любят, хотя и критикуют с вдохновением. Зевая, Гоголь часто рекомендует Пушкину ради развлечения заглянуть в харьковские конторы, в присутствия, к градоначальнику. Пушкин всегда отвечает в том духе, что плевать он хотел на конторы. «А бурсы, а семинарии? – не унимается Гоголь. — Известно ли Вам, дражайший Александр Сергеевич, что, натурально, Вас там более не читают!» «А вас? – хохочет Пушкин. — Пустое! Переболеют и этим!»

«Вот вам и первая столица, господа! — мрачно цедит сквозь зубы профессор Преображенский. — Главная достопримечательность этого города – «Барабашово»! Бекетов с ним не согласен, он-то знает, какое тут прекрасное студенчество, молодежь. Шариков хихикает. «Вам-то с чего веселиться, господин Шариков? – холодно поблёскивает в его сторону пенсне Преображенского. – Ваши-то так называемые идеалы тоже… за что боролись, сударь, на то и…» «Идеалы, — кривляет Шариков. — Мы и тут приспособимся. Нам не привыкать».

Издали и откуда-то сверху доносится музыка – это Скрипач на крыше. Он выше всех. Город перед ним беззащитно-открыт и прекрасен. Сверху не заметен мусор, не слышна брань, утрачивают свою значимость досадные мелочи, зато отчётливо видно главное и оно, по мнению Скрипача, замечательно.

Пушкин поднимает бокал:

– За город, господа!

Подходит Ярослав Мудрый. Все остальные тоже понемногу начинают собираться. Скоро рассвет, надо спешить.

Пятеро пить не могут: они удерживают огромный куб красного гранита.

— Не сотвори себе кумира, – насвистывает Пушкин, оглядывая неповоротливую громаду. — Возводить памятники – кощунственно.

— Тем более, если потом их низвергать, — вставляет Ленин.

— Вы ничего не понимаете, господа. Это жутко прибыльное дело, – подмигивает Бендер и пьёт из бокала.

— Ну что, господа, время, однако! – возвышает голос Пушкин. — Как заведено — приступим!

Каждый должен сказать об этом городе своё слово. И на основании суммы получившегося городу будет вынесено поощрение либо наказание – подарок.

— Свободный город, – говорит Пушкин. – Она неявная, нет. Но я чувствую её в мыслях горожан.

— Они все слишком спешат, — произносит Сковорода.

— И ничего не успевают, — хмыкает в нос Гоголь.

— Они ненавидят деревья, – еле слышно шепчет Памятник спиленным деревьям.

— Вчера я видел юношу с татуировкой… со свастикой, — взволнованно говорит Солдат и обводит всех тяжёлым взглядом.

Все замолкают.

— Рабство, — бросает Ленин. — Рабство у них в крови.

— Они мечтают! – спокойно улыбается Гагарин.

— Сей град особый, — тихо начинает Ярослав Мудрый.

— Всяк град особый, — перебивает гарцующий и красующийся Харько.

— Сей град особый, — терпеливо повторяет Мудрый.

— Особый! Земля талантов. Пожалуй, один из самых талантливых городов планеты! – подхватывает Бекетов.

— Которые тут же безвестно гибнут! – саркастически смеётся Преображенский.

— Да, здесь непросто. Это вечно спящий город. Было одно проклятие в свои времена… но у них есть шанс.

— Апатичные! Безынициативные! Безыдейные! Шатающиеся! Продажные! – несётся сразу с нескольких сторон.

— Они пытаются! – перекрикивает эти голоса Бекетов. – Пытаются во-пре-ки!

Шевченко молчит. Скрипач играет. Шара тихо аккумулирует энергию волшебной ночи. Время течёт, наполняется словами, несущимися с разных сторон.

— За град, братия! – наконец поднимает кубок Ярослав Мудрый.

— Подарок готов? – смеётся Бендер.

Все сближаются, образуя кружок, в середине которого молчаливый и хмурый Шевченко, обнимают друг друга за плечи, склоняют головы и что-то шепчут.

И всё непременно сбывается.

Юлия Гайворонская