А. С.  ПУШКИН (ОБОЗРЕНИЕ)

Когда мы видим написанными на странице книги даты 1799-1837, какие грандиозные события русской истории вспоминаются нам? Что произошло за эти четыре десятилетия?

Это - Отечественная война 1812 года. Это - Декабрьское вос­стание. Это - Пушкин. Много ли можно назвать в истории народов примеров, когда существование человека становится сравни­мым с величайшими историческими событиями?

Ведь стоит обратиться к истории этих лет и тотчас, как бы луч могучего прожектора выхватывает из тумана прошлого целый мир, сотни людей, значение которых состоит в том, что они как-то, ког­да-то, в каком-то отношении соприкоснулись с Пушкиным. Или им посчастливилось сделать для него доброе дело, например гене­рал Инзов; лицейские учителя - Кошанский, Кунешин, Галич, или они очернили память о себе, ненавидя его, причиняя ему зло. Да, даже недругов своих, даже убийцу своего он одарил бессмертием: мы знали бы фамилию Дантес только из книги "Граф Монте-Кристо", если бы не роковые пять часов дня на Черной речке... А ка­кая-нибудь Идалия Полетика? Ведь мы вспоминаем о ней порой по единственной причине: она ненавидела Пушкина...

Придворный хирург Арендт, вероятно, думал, что самое важ­ное в его жизни - звание лейб-врача. Неправда: существенно одно - он, быть может, сумел хоть на какие-то секунды облегчить мучи­тельные боли поэта-страдальца! Учитель французского языка Будри. Вероятно, он больше всего гордился своим родством: брат Марата! А вот Пушкин оставил о своем учителе несколько слов, и мы знаем о старике Будри ровно столько, сколько ему, Пушкину, вздумалось нам сообщить: "Впрочем, Будри, несмотря на свое род­ство, демократические мысли, замасленный жилет и вообще наруж­ность, напоминающую якобинца, был, на своих коротеньких нож­ках, очень ловкий придворный".

Можно упомянуть целую плеяду женщин, входящих и не вхо­дящих в пресловутый "донжуанский список", от странной молда­ванки - Пульхерицы Варфоломей,, про которую злые языки рас­пространяли слух, что она не девица, а искусно сделанный автомат, до милой Зизи Вульф; от старухи Натальи Кирилловны Загряж­ской, дальней родственницы и занимательной рассказчицы, до чер­нокожей Россети с ее "самовластной красотой". Кто теперь рас­сматривал бы с глубоким интересом их выгоревшие миниатюры или рылся в их родословных, если бы в свое время его глаза не смотрели бы на их лица, его губы не прикасались к их ручкам, их уши не слышали бы слов, срывающихся с его губ?

 

Я вас любил: любовь еще, быть может,

В душе моей угасла не совсем;

Но пусть она вас больше не тревожит;

Я не хочу печалить вас ничем.

Я вас любил безмолвно, безнадежно,

То робостью, то ревностью томим;

Я вас любил так искренно, так нежно,

Как дай вам бог любимой быть другим.

 

      Всего 8 строк, составленных из самых обычных слов... Трудно представить, что это удивительное создание мировой лирической по­эзии просто стихотворение, вписанное в альбом светской знакомой.

     Итак, Пушкин во всем и всегда остается Пушкиным. Альбом­ное стихотворение, мадригал, светский комплимент - превраща­ются у него в тончайшие поэтические миниатюры. В них все оттен­ки сложного и напряженного чувства, в них - щедрость поэтического дара гения, щедрость его человеческого сердца.

 

Дитя Харит и вдохновенья,

В порыве пламенной души,

Небрежной кистью наслажденья

Мне друга сердца напиши;

Красу невинности прелестной,

Надежды милые черты...

 

Екатерина Бакунина, сестра Блинова, лицейского товарища Пушкина, "милая Бакунина" - первая восторженная и поэтическая любовь юного Пушкина.

    Более 20 стихотворений, посвященных ей, - лирическая испо­ведь поэта последних лицейских лет.

К ней же обращена дневниковая запись 16-летнего Пушкина, датированная 29 ноября 1815 года.

 

И так я счастлив был, и так я наслаждался,

Отрадой тихою, восторгом упивался...

И где веселья быстрый день?

Промчался летом сновиденья,

Увяла прелесть наслажденья.

И снова вкруг меня угрюмой скуки тень!..

 

    Я счастлив был!., нет, я вчера не был счастлив; поутру я му­чился ожиданием, с неописанным волнением стоя под окошком, смотрел на снежную дорогу - ее не видно было! Наконец, я поте­рял надежду, вдруг нечаянно встречаюсь с нею на лестнице, - слад­кая минута.

 

Он пел любовь, но был печален глас,

Увы! Он знал любви одну лишь муку!

(В. Жуковский)

 

Как она мила была! Как черное платье пристало к милой Ба­куниной!

Но я не видел ее 18 часов - ах! Какое положение, какая мука!

Ноя был счастлив 5 минут..."

 

       Пушкину шел тогда 17-й год. Екатерина Бакунина приехала в Царское Село навестить брата.

"Прелестное лицо ее, дивный стан и очаровательное обраще­ние произвело всеобщий восторг во всей лицейской молодежи," -вспоминает лицеист Комовский.

      Неравнодушен к ней Корсаков, отчаянные письма пишет Пу­щин, вздыхает Малиновский, увлечен Илличевский, а влюбленный Пушкин пишет стихи.

     

Слыхали ль вы за рощей глас ночной

Певца любви, певца своей печали?

Когда поля в час утренний молчали,

Свирели звук унылый и простой

Слыхали ль вы?

Встречали ль вы в пустынной тьме лесной

Певца любви, певца своей печали?

Следы ли слез, улыбку ль замечали,

Иль тихий взор, исполненный тоской,

Встречали ль вы?

Вздохнули ль вы, внимая тихий глас

Певца любви, певца своей печали?

Когда в лесах вы юношу видали,

Встречая взор его потухших глаз,

Вздохнули ль вы?

24 ноября (7 декабря), в день святой Екатерины, поэт преподносит прелестной молоденькой девушке мадригал:

Напрасно воспевать мне ваши именины

При всем усердии послушности моей;

Вы не милее в день святой Екатерины

Затем, что никогда нельзя быть вас милей.

Юноша повсюду ищет свою возлюбленную, мечтает о свида­нии в тиши царскосельских садов. Каждая случайная, мимолетная встреча превращается в значительное событие. Ничего не знача­щая записочка оказывается в воображении поэта драгоценным письмом и рождает восторженные строки:

В нем радости мои: когда померкну я,

Пускай оно груди бесчувственной коснется:

Быть может, милые друзья,

Быть может, сердце вновь забьется.

 

Осенью 1816 года, "когда пробил последний счастья час..." , для юноши-поэта "мир настоящий опустел",  остался мир «одной мечты послушной»

 

Стихотворение так и называется "Разлука".

Одна за другой рождаются элегии... Она там, в Петербурге, мо­жет быть, полюбила кого-нибудь и уже никогда не одарит своего поэта даже мимолетным вниманием. Теперь лишь во сне является ему образ любимой.

                        Морфей, до утра дай отраду

                     Моей мучительной любви.

                       Приди, задуй мою лампаду,

                       Мои мечты благослови!

                       Сокрой от памяти унылой

                    Разлуки страшный приговор!

Пускай увижу милый взор,

Пускай услышу голос милый.

Когда ж умчится ночи мгла

И ты мои покинешь очи,

О, если бы душа могла

Забыть любовь до новой ночи!

Все чувства преувеличены... Раньше - восторженная любовь, те­перь - беспредельная грусть, тоска, отчаянье, даже мысли о смерти.

Но проходят дни, месяцы, зима и весна. Пролетели полгода, и другое настроение овладело поэтом. Приближается выпуск из Ли­цея, разлука с товарищами. В альбом своему другу Ивану Пущину поэт запишет:

Ты вспомни быстрые минуты первых дней,

Неволю милую, шесть лет соединенья,

Печали, радости, мечты души твоей,

Размолвки дружества и сладость

примиренья,-

Что было и не будет вновь...

И с тихими тоски слезами

Ты вспомни первую любовь.

Мой друг, она прошла...

Первая любовь прошла, но на долгие годы останутся в душе и памяти поэта дни "любви, надежд и грусти нежной".

Образ милой Бакуниной промелькнет в одной из "лицейских годовщин"; 19 октября 1825 года, обращаясь к друзьям Пущину и Малиновскому, поэт вспоминает:

Как мы одну все трое полюбили,

Наперсники, товарищи проказ...

И почти 15 лет спустя - знаменитые строки из 8-й главы поэмы "Евгений Онегин". Великий поэт Пушкин вспомнит лицеиста Пуш­кина, свою первую любовь, а вместе с ней рождение Музы:

 

Когда в забвенье перед классом

Порой терял я взор и слух,

И говорить старался басом,

И стриг над губой первый пух.

В те дни... в те дни, когда впервые

Заметил я черты живые

Прелестной девы, и любовь

Младую взволновала кровь,

И я, тоскуя безнадежно,

Томясь обманом пылких снов,

Везде искал ее следов,

Об ней задумывался нежно,

Весь день минутной встречи ждал

И счастье тайных мук узнал,

В те дни - во мгле дубровных сводов

Близ вод, текущих в тишине,

В углах лицейских переходов

Являться Муза стала мне.

Здесь сказано все. Остается добавить несколько слов о вдох­новительнице пушкинской Музы.

Екатерина Павловна Бакунина была на 4 года старше Пушки­на, происходила из богатой аристократической семьи. Красавица, изящная, блестяще образованная девушка, талантливая художни­ца, ученица Брюллова.