Французская поговорка “Ищите женщину”, как нельзя кстати, подходит для объяснения событий, произошедших вечером 13 июля 1841 г. в доме генеральши М. И. Верзилиной в Пятигорске, где произошло столкновение Лермонтова и Мартынова. Собственно, женщин в этом доме было четыре. Прежде всего, сама хозяйка Мария Ивановна, жена генерала П. С. Верзилина, который в это время находился в Польше при генерале-фельдмаршале И. Ф. Паскевиче. От первого брака Мария Ивановна имела дочь Эмилию Александровну Клингенберг, а от генерала П. С. Верзилина дочь Надежду и падчерицу Аграфену. Летом 1841 г. Эмилии было 26 лет, Аграфене — 22 и Надежде — 16. О том, что причиною дуэли была Э. А. Клигенберг, говорили еще в XIX веке.
В своих воспоминаниях Эмилия Александровна писала: “Даже печатно принуждена была опровергать ложное обвинение, будто я была причиною дуэли”. Но было ли обвинение ложным? Далее в своих воспоминаниях она пишет: “В мае месяце 1841 года М. Ю. Лермонтов приехал в Пятигорск и был представлен нам в числе прочей молодежи. Он нисколько не ухаживал за мной, а находил особое удовольствие me taquiner (дразнить меня)... по-видимому, игра эта его забавляла просто от нечего делать, и он не переставал меня злить. Однажды он довел меня почти до слез: я вспылила и сказала, что, ежели бы я была мужчина, я бы не вызвала его на дуэль, а убила бы его из-за угла в упор...” Как видим, Эмилия Александровна внимательно читала “Героя нашего времени”;
Э. А. Клингенберг. Миниатюра Р. Белова
правда произносит она фразу, похожую на слова Грушницкого, обращенные к Печорину: “Я вас зарежу ночью из-за угла”. К 1841 г. относится эпиграмма Лермонтова, записанная В. И. Чиляевым.
За девицей Emilie
Молодежь как кобели.
У девицы же Nadine
Был их тоже не один;
А у Груши в целый век
Был лишь Дикой человек.
В двух последних строчках эпиграммы подразумевается помолвка Аграфены Петровны Верзилиной с поручиком Тенгинского пехотного полка В. Н. Диковым. Поклонниками же Надежды Петровны Верзилиной выступали и Н. С. Мартынов, и М. П. Глебов. Эмилия Александровна среди молодежи пользовалась незавидной репутацией. Уже после гибели Лермонтова князь А. И. Васильчиков в письме к Ю. К. Арсеньеву писал: “Эмилия все так же и хороша и дурна”.
Летом 1839 г. в Пятигорске находившийся на лечении князь Владимир Иванович Барятинский ухаживал за Эмилией Клингенберг, и как тогда говорили, князь “сорвал знаменитую La Rose du Caucase (Роза Кавказа)”. В. И. Барятинский от женитьбы уклонился, но, по свидетельству Инсарского, перевел Эмилии Клингенберг 50 тысяч рублей. Кто рассказал эту историю Лермонтову, сам Владимир Барятинский, или же возвратившийся из Пятигорска в Царское Село в октябре 1839 г. князь Александр Долгоруков, мы не знаем, но это во многом объясняет эпиграмму Лермонтова 1841 г. на сестер Верзилиных.
В своих воспоминаниях Э. А. Клингенберг (в замужестве Шан-Гирей) писала, что «в мае месяце 1841 года М. Ю. Лермонтов приехал в Пятигорск и был представлен нам в числе прочей молодежи». Это заявление мемуаристки противоречит фактам. Круг военной молодежи был представлен в доме генеральши М. И. Верзилиной в конце июля — начале августа 1840 г., когда офицеры были отпущены на отдых после похода к крепости Темир-Хан-Шура в Дагестане, причем приехали они в Пятигорск в походном снаряжении. В других воспоминаниях, опубликованных в 1887 г. в 11 книжке журнала «Русский Архив», Э. А. Шан-Гирей писала:
Князь С. В. Трубецкой
«В то время в торжественные дни все военные должны были быть в мундирах; а так как молодежь, отпускаемая из экспедиции на самое короткое время отдохнуть на воды, мундиров не имела, то и участвовать в парадном балу не могла, что и случилось именно 22 августа (день коронации) 1840 г. Молодые люди, в числе которых был и Лермонтов, стояли на балконе у окна, стараясь установить свои головы так, чтобы вышла пирамида; а как Лермонтов по росту был ниже всей компании, то голова его пришлась в первом ряду, совсем на подоконнике, и его большие выразительные глаза выглядывали
там насмешливо. Это всех очень забавляло, а знакомые подходили к ним разговаривать. В конце же вечера, во время мазурки, один из не имевших права входа на бал, именно князь Трубецкой, храбро вошел и, торжественно пройдя всю залу, пригласил девицу сделать с ним один тур мазурки, на что она охотно согласилась; затем, доведя ее до места, он так же промаршировал обратно и был встречен аплодисментом товарищей за свой геройский подвиг, и дверь снова затворилась. Много смеялись этой смелой
выходке, и только; а кн. Трубецкой, (тот самый, который был в 1841 г. во время дуэли Лермонтова) мог бы поплатиться и гауптвахтой». Из этих воспоминаний Э. А. Шан-Гирей видно, что Лермонтов был знаком с семейством Верзилиных еще в 1840 г. П. И Магденко писал, что весной 1841 г. в Георгиевске Лермонтов, уговаривая А. А. Столыпина (Монго) свернуть в Пятигорск, напомнил ему, что там живут Верзилины.
Князь А. И. Васильчиков, секундант на дуэли Лермонтова с Мартыновым, после дуэли, 30 июля 1841 г. писал к Ю. К. Арсеньеву, который с группой молодежи был летом 1840 г. в Пятигорске: «Мы с Столыпиным часто задумываемся, глядя на те места, где прошлого лета... Но, что старое вспоминать. Из нас уже двоих нет на белом свете. Жерве умер от раны после двухмесячной мучительной болезни. А Лермонтов, по крайней мере, без
страданий. Жаль его! Отчего люди, которые бы могли жить с пользой, а может быть, и с славой, Пушкин, Лермонтов, умирают рано, между тем как на свете столько беспутных и негодных людей доживают до благополучной старости. Ничего не умею тебе сказать нового о водах и водяном обществе. Дом Верзилиных процветает по-прежнему. Эмилия все так же и хороша и дурна; Наденька не выросла; Груша не помолодела». В характеристике Эмилии князя А. И. Васильчикова слово «хороша» относится к внешности; «дурна» — к поведению.
Марии Ивановне Верзилиной (урожденной Вишневецкой, по первому браку Клингенберг) в 1841 г. было 43 года (1798-1848). Имея двух дочерей от разных мужей и падчерицу на выданье, она держала дом открытым для молодых людей, съезжавшихся на воды. Именно она стала клятвопреступницей девять дней спустя после дуэли при допросе комиссии о причинах столкновения Лермонтова и Мартынова в ее доме.
«Клятвенное обещание. Я, нижепоименованная, обещаюсь и клянусь Всемогущим Богом и пред Святым его Евангелием Честным и Животворящим Крестом в том, что по делу, по которому я ныне во свидетельство призвана и спрашиваема буду, имея показать самую сущую
правду, не норовя ни на какую сторону, ни для дружбы, вражды и корысти ниже страха ради сильных лиц, а так как перед Богом и судом его страшным
в том ответ дать могу. В чем, да поможет мне Господь Бог душевно и телесно в сем и будущем веке. В заключение же сей моей клятвы целую Слова и Крест Спасителя моего. Аминь. Июль 24 дня 1841 года. Подлинное подписала: По сему клятвенному обещанию присягала Генерал-Майорша Мария Верзилина».
М. И. Верзилина была спрошена: точно ли за два дня до поединка, т.е. 13-го или 12-го числа, майор Мартынов и поручик Лермонтов находились в её доме на вечере? Не слыхала ли она, как поручик Лермонтов (ныне убитый), шутя над Мартыновым, вывел его из терпения, привязываясь к каждому его слову, на каждом шагу показывая явное желание досадить ему? Не припомнит ли она, кто еще из гостей был на этом вечере? Её ответ гласил, что «действительно 13-го числа июля месяца были вечером у меня в доме господин Лермонтов и Мартынов, но неприятностей между ними я не
слыхала и не заметила, в чем подтвердят бывшие тогда же у меня поручик Глебов и князь Васильчиков». Так М. И. Верзилина нарушила свою клятву, утаив от следствия всех свидетелей, находящихся в тот вечер в ее доме: князя Сергея Трубецкого, Алексея Столыпина (Монго), Льва Пушкина. Похоже, что ответы М. И. Верзилиной были согласованы с ответами убийцы Лермонтова и двух названных им секундантов. Гибель на дуэли М. Ю. Лермонтова нанесла урон репутации семейства Верзилиных, так, что некоторое время спустя М. И. Верзилина с дочерьми вынуждены были покинуть Пятигорск и переехать к мужу в Варшаву.
М. И. Верзилина, скрыв от следственной комиссии свидетелей ссоры Лермонтова и Мартынова в ее доме, не допустила снятия показаний с дочерей, опасаясь их компрометации в общественном мнении. Должно было пройти сорок четыре года, когда Э. А. Шан-Гирей, рожденная Клингенберг, разговорится и начнет публиковать свои многочисленные, порой противоречивые воспоминания о дуэли Лермонтова и Мартынова в разных журналах.
В воспоминаниях Э. А. Шан-Гирей не очень внятно говорится о роли Надежды Петровны Верзилиной (1826-1863) в событиях накануне дуэли.
“Лермонтов иногда бывал весел, болтлив до шалости: бегал в горелки, играли в
Н. П. Верзилина
кошку-мышку, в серсо; потом все это изображалось в карикатурах, что нас смешило. Однажды сестра просила его написать что-нибудь ей в альбом. Как ни отговаривался Лермонтов, его не слушали, окружили всей толпой, положили перед ним альбом, дали перо в руки и говорят: “пишите!”. И написал он шутку-экспромт:
Надежда Петровна,
Зачем так неровно
Разобран ваш ряд,
И локон небрежно
Над шейкою нежной...
На поясе нож,
C,est un vers qui cloche!
(Вот стих,
который хромает)
Зато после нарисовал ей же в альбом акварелью курда. Все это цело и теперь у дочери “ее”.
На портрете изображен друг Лермонтова А. А. Столыпин (Монго) в халате, спущенном с правого плеча, и бараньей папахе на голове. А ведь это насмешка над 16-летней девицей. В те времена мужчинам считалось неприлично обнажать шею, а здесь на рисунке видна волосатая грудь. Насмешка и над Монго, поскольку лев великосветских петербургских гостиных изображен курдом, которые в то время среди кавказских народов считались стоявшими на нижней ступени развития и использовались на самых тяжелых и грязных работах.
Лермонтов в веселом дамском обществе любил шутки, пикирование эпиграммами, о чем писал в своем дневнике 22 мая 1840 г. А . И. Тургенев, когда находился в Москве одновременно с поэтом: “В театр, в ложи графа Броглио и Мартыновых, с Лермонтовым; зазвали пить чай и у них и с Лермонтовым и с Озеровым кончил невинный вечер весело. Le commerage et l,epigramme...” (сплетни, эпиграммы). В Пятигорске Лермонтов много рисовал шутливых шаржей в коллективный альбом, куда заносились разные случаи из жизни водного общества, во время прогулок, танцев, пикников.
Этот альбом хранился у Глебова. Князь А. И. Васильчиков рассказывал П. А. Висковатому, что среди рисунков была изображена сцена въезда Мартынова в Пятигорск, на которой и въезжающий герой, и круг восхищенных и пораженных его красотой дам были замечательно похожи. Васильчиков запомнил даже подпись под рисунком: “Monsieur le poignard faisant sin entree a Piatigorsk” (Господин кинжал, въезжающий в Пятигорск). На другом рисунке Мартынов был изображен огромного роста с большим кинжалом от пояса до земли, объясняющийся с миниатюрной Надеждой Петровной Верзилиной, на поясе у которой был нарисован маленький кинжальчик.
В воспоминаниях Н. П. Раевского, находившегося в то время в Пятигорске, молодежь, группировавшаяся вокруг поэта, называлась “бандой Лермонтова”. В нее входили Сергей Трубецкой, Михаил Глебов, Алексей Столыпин и, надо полагать, Лев Пушкин. А не могли их противники объединиться в другую банду, символом которой был кинжал? По свидетельству Я. И. Костенецкого “однажды пришел к Верилиным Лермонтов в то время, как Эмилия, окруженная толпой молодых наездников, собиралась ехать куда-то за город. Она была опоясана черкесским
хорошеньким кушаком, на котором висел маленький, самой изящной работы черкесский кинжальчик. Вынув его из ножен и показывая Лермонтову, она спросила его: “Не правда ли, хорошенький кинжальчик?” “Да. Очень хорошо, — отвечал он, — им особенно ловко колоть детей”, — намекая этим язвительным и дерзким ответом на ходившую про нее молву.
4 августа 1841 г. военный министр князь Чернышов писал командиру Отдельного Кавказского корпуса: “Государь Император, по всеподданнейшему докладу донесения Начальника Штаба войск на Кавказской линии и в Черномории, о произошедшей 15-го минувшего июля, у подошвы горы Машухи, близ г. Пятигорска, между отставным из Гребенского Казачьего полка майором Мартыновым, и поручиком Тенгинского пехотного полка Лермонтовым, дуэли, на которой сей последний от полученной из пистолета раны в бок на вылет, умер на месте, Высочайше повелеть соизволил: майора Мартынова, а равно находившихся при этом происшествии секундантами: Л. Гв. Конного полка корнета Глебова и служащего во II-м Отделении собственной Его Императорского Величества
Верзилины Аграфена (слева)
и Надежда (справа)
канцелярии, титулярного советника князя Васильчикова, предать военному суду не арестованными, с тем, чтобы судное дело было окончено немедленно и представлено на конфирмацию установленным порядком”.
Как видим, уже с сентября месяца, находясь под военным судом, Мартынов не находился под арестом. Эмилия Александровна Шан-Гирей вспоминала: “Когда Мартынова перевели на гауптвахту, которая была тогда
[139x217]
у бульвара, то ему позволено было выходить вечером в сопровождении солдата подышать свежим воздухом, и вот мы однажды,
гуляя на бульваре, встретили нечаянно Мартынова. Это было уже осенью; его белая черкеска, черный бархатный бешмет с малиновой подкладкой произвели на нас неприятное впечатление... Васильчикову и Глебову заменили гауптвахту домашним арестом, а потом и совсем всех троих освободили; тогда они бывали у нас каждый день до окончания следствия и выезда из Пятигорска. Старательно мы все избегали произнести имя Лермонтова, чтобы не возбудить в Мартынове горестного воспоминания о горестном событии”.
Портрет Н. С. Мартынова
“горец с большим кинжалом”.
20-го ноября 1841 г. в штабе Отдельного Кавказского корпуса было получено новое распоряжение от военного министра: “Ныне Государь Император Высочайше повелеть соизволил означенным подсудимым: майору Мартынову, титулярному советнику князю Васильчикову и корнету Глебову, если суд над ними уже окончен и представлен на конфирмацию высшего начальства, дозволить отправиться: князю Васильчикову и Глебову в С.-Петербург, а Майору Мартынову, по выбору места жительства, обязав их всех троих подпискою не выезжать из сих мест до окончания конфирмации военно-судного об них дела”.
Об отрицательной роли девиц из семейства Верзилиных в дуэльной истории Лермонтова и Мартынова писали еще в XIX веке. Но с выходом десять лет спустя после дуэли (в 1851 г.) тридцатисемилетней Э. А. Клингенберг замуж за троюродного брата и друга Лермонтова Акима Павловича Шан-Гирея (1819-1883) и ее сестры Н. П. Верзилиной за Алексея Павловича Шан-Гирея (родился 17 марта 1821 г.) эти слухи были притушены. Когда братья Аким и Алексей Шан-Гиреи женились, ни их матери М. А. Шан-Гирей, ни бабушки Лермонтова Е. А. Арсеньевой, не было в живых; едва ли бы они допустили брак с девицами, дом которых послужил причиной гибели поэта.
Характерны записи П. А. Висковатова об одном из поклонников Н. П. Верзилиной Семене Дмитриевиче Лисаневиче (1822-1877): “К Лисаневичу приставали, уговаривали вызвать Лермонтова на дуэль — проучить. “Что вы, — возражал Лисаневич, — чтобы у меня поднялась рука на такого человека!” Висковатов не указывает, кто уговаривал Лисаневича. Но, перед вызовом Лермонтова Мартыновым 13 июля 1841 г. с будущим убийцей поэта разговаривала именно Надежда Петровна Верзилина. Может другого своего поклонника именно она и смогла уговорить?
Портрет С. Д. Лисаневича
работы художника Г. Каррадини
Александр Марков