По дороге на море заскочила к детям в Юрьевку. И Харрисон к ним приехал. Святое дело - родительский день. Мы с ним, как два поезда, вышедшие из пункта А и Б, встретившиеся в одной точке. Дети счастливы. Через пять минут обнимашек-целовашек, "ну_как_вы_тут? подросли-то_как, окрепли, а_загорели_как!", дети сказали нам радостно: "Ну, все, давайте, до свиданья", - сгребли гостинцы и убежали восвояси по своим лагерным делам.

 

Хорошо, что это посещение было транзитным пунктом на пути к моему счастью, а то бы я долго еще размышляла о своей тяжелой доле, собирая осколки разбитого сердца по территории лагеря. 

 

Поехали в Бердянск.

 

Первый день мой на море не задался с самого начала. Я была измотана приготовлениями к поездке: три ночи накануне, вместо того, чтобы спать, чистила перышки, перешивала шорты и придумывала, чем бы еще бесполезным утяжелить и без того неподъемный рюкзак. В итоге, общий вид мой был серо-сине-зеленый, как у мученика новопреставленного.

Начищенные перышки и перешитые шорты не произвели на супруга ожидаемого эффекта. Харрисон не включал влюбленного и не изображал счастье новой встречи, напротив, жаловался, что болен, голоден, устал и хочет спать. Церемония встречи после долгой разлуки грозила накрыться медным тазиком.

"Ты меня не лю-у-у-у-у-бишь", - хотела затянуть я. Смотрю, а муженек мой сложил лапки и почивает в своей хибаре. 

 

Если бы я была в адеквате, я бы прилегла с мужем рядом и, наконец, выспалась за все бесцельно прожитые ночи. Или, хотя бы, напялила купальник и отправилась на пляж. Но прилечь с мужем мне не давали обида и гордость, а на пляж не хотелось тащиться одной. Поэтому несчастная, всеми отвергнутая, я болталась по двору, пугая своим серо-сине-зеленым видом полупьяных отдыхающих. 

 

Солнце палило нещадно. Пытаясь найти тенистый уголок, чтобы вздремнуть, я перемещалась вслед за солнцем по периметру двора с качели на шезлонг, с шезлонга на лавку, пока не оказалась на уютном гостевом диванчике. Прилегла и задрыхла. Не знаю, сколько времени я спала. Отдыхающие стали сходиться с пляжа, и все, проходя мимо моего диванчика, отпускали на мой счет веселые шутки. 

 

Конечно, я не могла больше спать, я обратилась в слух.

 

Какой-то пузатый мужик, подражая Кадышевой, пропел: "Напилася я пьяаааана, не дойду я до дооооооомууу..." Его подруга заржала, как коняка.

- Сам ты - "напилааася", - говорю. - За подругой своей следи, чтоб не ускакала в степь!"

 

Обидно мне стало пуще прежнего. Заступиться за меня некому, рыцарь мой спит беспробудным сном. Не целовать же его, спящего красавца, чтобы он проснулся.

 

В сердцах я схватила свой рюкзак и сказала себе с выражением: в гробу я видала такой отпуск без любви и соблюдения традиционных церемоний. 

 

И ушла в закат... 

 

Через минуту в мобилке услышала взволнованный голос милого:

 

- Ти где, Ля? (переживает)

 

- Еду домой!! (мстительно)

 

- Ти що, дурак? (сердится) А ну-ка бистра забери сваи вэщи и беги суда. Я тибя жьду.

 

- Тебе надо, ты и забери. (веселюсь)

 

- Ти що, не поняль? (прощупывает почву, пытается угадать, насколько серьезны мои намерения)

 

- "Поняль-поняль"... (развлекаюсь)

 

- Ну що? Ти идещь??? (сомневается)

 

- Ага, щас! (торжествую) Спасибо за теплый прием, дорогой. Отдыхай, не буду мешать!

 

Еще через минуту мой рыцарь в пляжных тапках и спортивный трусах маячит на горизонте. Он стремительно приближается ко мне и все время "держит меня на проводе", чтобы я вдруг не ускользнула. Он с трудом отыскивает меня в толпе неторопливых, подплавленных от жары отдыхающих.

 

- Ти щто а! Пащли дамой! - он хватает рюкзак и направляется назад к своей хижине. Я с оскорбленным видом остаюсь неподвижна. 

 

Из ларьков с шаурмой и грилем за происходящим с интересом наблюдают  длинноносые азербайджанцы. 

 

Харрисон снова набирает меня на мобильный и уговаривает нежным голосом в трубку: 

 

- Ну прашю, ну Ля, ну пажя-а-а-а-люста.

 

- Умоляй меня на коленях, презренный, - прикалываюсь я.

 

Любимый становится на колени и шепчет в трубку:

 

- Умала-а-а-а-ю!!!

 

От любопытства носы азербайжанцев становятся еще длинней. Я слышу, как они переговариваются между собой. Они предполагают, что Харрисон мусульманин и совершает намаз.

 

Удовлетворенная такой романтичной и полной драматизма увертюрой к симфонии воссоединения семьи, я покорно бреду за супругом в его хижину.