Бывают  в жизни такие моменты, когда один длительный, жизненно важный период уже счастливо закончился, а другой не менее важный и не менее продолжительный еще не начался. Сия интерлюдия, как правило, наполнена праздником удачного окончания и радостью оптимистичных упований на светлое будущее. Однако, могу с полной ответственностью заявить: некоторые люди рискуют захлебнуться во внезапно нахлынувшей волне ностальгических воспоминаний; рискуют попасть в деятельностный вакуум и ощутить отсутствие нужды в самосовершенствовании и эволюции... Казалось бы, как может фрустрация [траур по русскому языку] угрожать разумникам, живущим, подобно мне, в соответствии с концепцией ДАО имени Себя? Они ведь ничего не принимают близко к сердцу и относятся ко всему, как к должному, верят в теорию Ч. Дарвина... И, дабы не подмочить своею драгоценную репутацию невозмутимого циника и носорога, привожу ниже описания природы этого, на первый взгляд, недостойного уныния, взятые из надежных источников и призванные оправдать  его появление. 

Все стоящее уже написано кем-то, поэтому не буду попусту тратить время и прибегну к верному способу - цитате: дешево и сердито.

"Стало ему немного скучно, как Роальду Амундсену, когда он, проносясь в дирижабле "Норге" над Северным полюсом, к которому пробирался всю жизнь, без воодушевления сказал своим спутникам: "Ну, вот мы и прилетели". Внизу был битый лед, трещины, холод, пустота. Тайна раскрыта, цель достигнута, делать больше нечего, и надо менять профессию."  (И.Ильф, Е.Петров)

"Знакомо ли вам это чувство? Вот как бывает, когда входишь в обычный час в комнату больного, за которым ты ухаживал не один месяц, и вдруг видишь, что пузырьки с лекарствами убраны, ночной столик вынесен, с кровати сняты простыни и наволочки, вся мебель расставлена строго по местам, окна распахнуты, в комнате пусто, холодно, голо, – и у тебя перехватывает дыхание. Бывало ли с вами такое?
Человек, написавший большую книгу, испытывает подобное чувство в то утро, когда он кончил в последний раз просматривать рукопись и на его глазах ее унесли вон из дому, в типографию. В час, установленный многомесячной привычкой, он входит в свой кабинет – и у него вот точно так же перехватывает дыхание. Исчез привычный разгром и беспорядок. Со стульев исчезли груды пыльных книг, с полу – атласы и карты; с письменного стола исчез хаос конвертов, исчерканных листов, записных книжек, разрезальных ножей, трубок, спичечных коробков, фотографий, табака и сигар. Мебель опять расставлена так, как она стояла когда-то в незапамятные времена. Здесь побывала горничная, в течение пяти месяцев лишенная доступа в кабинет. Она произвела уборку, она вычистила все до блеска и придала комнате вид отталкивающий и жуткий.
И вот я стою здесь сегодня утром, глядя на все это запустение, и мне становится ясно, что, если я хочу снова создать в этой больничной палате жилую и милую моему сердцу атмосферу, я должен водворить на прежние места всех этих пособников неспешно надвигающейся смерти, должен опять терпеливо ходить за новым больным, пока не отправлю отсюда и его для свершения последних обрядов, при которых будут присутствовать многие или немногие, как придется. Именно так я и намерен поступить." (М.Твен)

Я нынче сентиментален и фаталистиститчен. Не обращайте внимания.