никого в списке, мама
одни пропуски
никакой речи, мама
кроме горечи
из-под ботинок зияют пропасти
из-под ладоней уходят поручни

Матрица уже поимела тебя, дружок, помню бабушка говорила мне когда-то про так называемый "комплекс очереди" - это когда вы либо все время в противофазах с человеком, который тебе нравится: ты свободна, но у него кто-то есть; потом у тебя кто-то есть, и вы опять пересекаетесь где-то, улыбаясь друг другу ты чуть виновато, он понимающе; либо он просто ветрен, и раздолбаист, и сводит с ума, а ты сидишь в уголке и осторожно тянешь руку, как главный тихоня в классе - но спрашивают кого угодно, кроме тебя. Комплекс очереди - это подсознательная уверенность, что следующей обязательно должна быть ты. Что это вообще когда-нибудь будешь ты. Что он знает, что он тебе нравится, по умолчанию, и он не забудет об этом, если вдруг что. Иногда кто-то из твоих любимых приходит к тебе, утыкается лбом в плечо и говорит: я больше не могу, поговори со мной. И ты идешь трещинами от того, что человеку, который давно уже и прочно занимает пусть небольшую, но постоянную комнатку в твоей голове, так плохо сейчас, а ты ничем не можешь ему помочь. Как если бы к тебе пришел Киану Ривз и попросил бы выслушать, а ты всплескиваешь руками, заходишься междометиями и чувствуешь кошмарную беспомощность. Я настроена на долгое, целительное безлюбовье, безураганье; мне сейчас до того спокойно, что менять это на еще месяц американских горок во главе с очередным каким-нибудь, белозубым, а потом на два месяца кровохарканья по нему же, - было бы ужасно глупо; и когда кто-нибудь из твоих дальних маяков, мальчиков-ориентиро­в, легенд внутричерепного телевидения - пишет тебе что-то на манер "я тоже соскучился" или "как все-таки с тобой легко"; ты вдруг понимаешь, что стоишь уже не в очереди даже, а где-то над ней; не то чтобы дежурный ангел-хранитель, но постоянный безмолвный мысленный бодигард. И так, ей-богу, лучше для всех.

и как только она очнётся, бессильная, на кровати,
до краёв наполненная золотистым светом, горячим воском,
кто-то скажет бесшумно –
«да, интересно, насколько хватит
вот тебя, чьей жажды не утолить и войску!»

кто-то третий, незримый, незваный, сядет у изголовья
птицей-падальщиком,­
со скептически скрещенными руками,
спросит тихо и вкрадчиво:
«что будет с этой – которой? – твоей любовью
и когда, и в какую именно воду канет?

ты же лучше умеешь, когда в волосах и в карманах - холодный ветер,
ты, как дерево, тянешься к небу и просишь молний,
ждёшь холодного лезвия;
что тебе с ним, ответь мне,
ты же знаешь, как всё бывает, или тебе напомнить?»

и она наконец-то вскинется коброй и бросит подушку в стену,
прошипит в темноту: слушай, выключай бред кобылы сивой,
я глаза тебе выцарапаю;
прекрати свои сцены,
дай мне просто побыть счастливой.

несмолкающий дождь разбудит того, кто рядом, -
и она тоже станет дождём, огнём, серебром и шёлком,
и запишет потом в блокнот:
«двадцать третье декабря.
да.
мне не кажется.
это правда.
всё хорошо».