Сегодня я попыталась проспать сутки насквозь, чтобы ничего никому не объяснять, но текущая батарея спровоцировала вынужденную активность. Ещё я ненавижу чурок. Расшевелившийся мозг мог бы, наверно, осилить ту единственную организационную задачу, стоящую у меня на повестке. Но вместо этого я пишу бесцельный текст, фантастически похожий на все другие мои тексты, и жду, что всё закончится. Я хочу, чтобы всё закончилось.

Строго говоря, особенной любовью к выяснятельным разговорам я не страдаю, как и к словам в целом — никогда не была уверена, что слова имеют право на место в объективной реальности. Об отношениях слов и реальности Алиса в стране чудес хорошо поясняет. Но иногда (или даже нередко) это достаточно нормально — давать названия вещам, которые неплохо было бы как-то вычленить из потока, обозначить, запомнить, спрятать в темной комнате, наконец. Я хочу сказать, не имеет никакого значения, что делает и делает ли что-то с теми же вещами кто-то другой, какие названия он им дает и дает ли — важно, что ты даешь вещам имя, и они приобретают смысл.
Называть вещи своими именами - ну, это, пожалуй, не по человеческим плечам, потому что своих имен у вещей нет. Называть вещи — другое дело. Если угодно, это способ освоения мира, и крайне продуктивный, если не превращать в навешивание ярлыков.
Я вообще о чем? Я о том, что в субботу я снова основательно потопталась на своих любимых грабельках с родинкой. Как это получилось — вопрос простой, ибо зачем искать возвышенных причин, когда физиология. Что это было — вопрос намного более интересный, потому что вдруг это поможет? Потому что у меня ощущение, что чтобы понять, что делать дальше, нужно просто дать этому название и определение. И знаете что? Мои природные острота ума, наблюдательность и догадливость, приобретенные опыт, кругозор и красноречие, а также скрытые способности к психоанализу идут грустно нахуй.

Я ничего не понимаю — у меня даже идей нет, с какой стороны и на какой козе подъехать к этому дерьму, чтобы что-нибудь в нем разглядеть.

Потому что я Серегу люблю, безусловно, В моей лихой башке сильно подупорядочились некоторые вещи: Его я буду всегда любить, и любовь — название более чем достаточное для такого рода чувств, тогда как обороты типа «люблю как друга» или «люблю как мужчину» - это редкий бред, вроде «мам, я люблю тебя как маму». Любит меня и Чудо Мальчик, хотя слов таких стал опасаться, что, может, и к лучшему. Это вещи ясные. Что требует названия? Физические формы, которые приобретает наше светлейшее из чувств. Ведь не дай бог убью его в каком-нибудь неконтролируемом порыве — так на суде у меня язык не повернется сказать, что… что? Как назвать всё, что мы делаем? Совершенно случайно время от времени пытаемся друг друга изнасиловать? Так себе название.
И я совершенно не хочу с ним это обсуждать. Вообще не хочу с ним говорить, по возможности. Потому что говорить о происходящем с нами мы все равно не будем, и это почему-то очень болезненный момент: я не хочу с ним обсуждать наши — придется округлить — отношения, но почему он не хочет? Почему он просто не скажет мне всё, и я всё пойму, и всё обретет смысл — иначе не может быть.

В последнее время я стала чаще думать о том, что у всех нас только одна попытка и не так много времени. Стоять на пустом перекрестке со сломанным светофором в ожидании знака — не лучший способ его потратить.

Одно и тоже