Автор: Александр Левинтов
06.10.1912г.
Товарищ, верь: взойдет она,
Звезда пленительного счастья,
Россия вспрянет ото сна,
И на обломках самовластья
Напишут наши имена!
А.Пушкин, «К Чаадаеву»
Удивительные метаморфозы и траекторию смыслов имеет понятие самовластия.
На заре демократии, в VII веке до нашей эры афинянин Солон, устанавливая свод законов, более всего боялся самовластия, то есть того, что носители власти начнут устанавливать законы, которые они же, носители власти, и будут исполнять. Во избежание самовластия Солон установил необходимость суда над каждым вновь предлагаемым законом. Суд рассматривал три проблемы:
- не вреден ли будет новый закон?
- не противоречит ли он уже существующим законам?
- не несет ли он корысти предлагающего закон?
Если устанавливалась обоснованность любого из этих предположений, инициатора нововведения ждали казнь, рабство или изгнание.
Сам Солон, чураясь самовластия со своей стороны, договорился с афинянами о том, что они ничего не будут менять в его законах первые десять лет и на этот срок изгнал себя из Афин.
Власть должна жить и действовать по законам, принятым до неё, а если она, власть, обуяна зудом законотворчества, то она должна знать и понимать, что её законодательные инновации вступят в силу только после смены власти.
Таково классическое понимание самовластия.
В средневековой Европе, примерно в 14-15 в.в., самовластие стало ассоциироваться с самодержавием и абсолютизмом (английские оne-man rule, despotic, absolutive power были распространены и в других европейских языках).
Николай Карамзин самовластие и самодержавие в «Истории государства Российского» также проводил полную синонимию этих понятий: «везде меч сильных или хитрость честолюбивых вводили самовластие ... в России оно утвердилось с общего согласия граждан»; "славяне добровольно уничтожают свое древнее народное правление и требуют государей от варягов". Тут, правда, Карамзин, как и все царедворцы допреж и после него сильно слукавил: северо-русские (балто-славянские) городские общины приглашали варяжских конунгов на правление и княжение только на период войн (понятно, что армия построена на единоначалии, а не демократично), вовсе не навсегда, в мирное же время наши предки вполне управлялись вечевой моделью народовластия. Это уж сами варяжские конунги устраивали по сговору междоусобицы, чтобы удерживать свою единоличную власть. Народу эти ребята активно не нравились: от слова «варяг» произошло недвусмысленное «враг», да так и застряло в русском языке, потому что в национальном сознании всякая власть – пришлая и от того враждебная, что Рюрики, что питерские.
Именно российская история демонстрирует принцип: самовластие держится исключительно на войне и страхе войны.
В словаре В. Даля такого слова как самовластие просто нет: законопослушный русский датчанин убоялся определять то, против чего до него писал Пушкин.
Новое содержание в самовластие внесли большевики Ленин, Сталин и Хрущев. Они открыто и публично отказались от правового государства как буржуазного пережитка (вообще-то это даже смешно: объявлять городскую цивилизацию – так дословно надо понимать буржуазное общество – пережитком в стране с явной доминантой сельской, крестьянской ментальности). Советские законы писались под сиюминутные, ситуативные цели и интересы, законами стали называть пятилетние планы и прочую неосуществимую белиберду, законы стали применяться с обратной силой (например, дело Рокотова-Файбишенко), законы стали противоречить друг другу (ситуации-то меняются!) и конституциями, которые также стали меняться с калейдоскопической, катастрофической скоростью: семь конституций за сто лет, каждые 15 лет новая, принципиально иная конституция!
(Сомнительная) честь и (позорная) слава Путину за введение нового смысла в понятие «самовластие». Отныне это ситуация, когда власть силой власти захватывает и удерживает власть. Власть перестает придерживаться как предыдущих, так и созданных ею законов – она стоит вне законов и над ними, поэтому вынуждена требовать от остальных исполнения этих законов самым беспощадным и репрессивным образом. Строго говоря, это – политический тупик, из которого новое самовластие само уже никогда не выйдет. Это и есть беспредел или, выражаясь по-гречески, агония (безысходность). А потому так актуальны сегодня стихи, написанные почти двести лет тому назад Александром Одоевским всё тому же Пушкину:
До слуха нашего дошли,
К мечам рванулись наши руки,
И - лишь оковы обрели.
Но будь покоен, бард! - цепями,
Своей судьбой гордимся мы,
И за затворами тюрьмы
В душе смеемся над царями.
Наш скорбный труд не пропадёт,
Из искры возгорится пламя,
И просвещённый наш народ
Сберётся под святое знамя.
Мечи скуём мы из цепей
И пламя вновь зажжём свободы!
Она нагрянет на царей,
И радостно вздохнут народы!