Королевство Алых башен (Рождественская сказка)


В королевстве Алых Башен жили рыцари и маги, и на самой древней башне — старый, мудрый Звездочет: он скрипел пером гусиным по пергаментной бумаге, и записывал, что было, и что будет каждый год...
За стеной из алой яшмы поднимался гордый замок, по углам — четыре башни — Север, Запад, Юга, Восток. Башни были из рубинов, кимофанов и гранатов, альмандиновыя окна, в каждой башне — огонек...
Сам Король жил в старом замке и не правил королевством: да и этою страною управлять — излишний труд.
Ею правил маг-волшебник, Звездочет на древней башне, и ему помощник верный был веселый старый Шут.
А Принцесса в третьей башне из нежнейших алых шерлов, пряла пряжу из тончайших серебристых облаков; и была она прекрасна, как Принцессы в старых сказках, только в сказках, для которых не найдется даже слов...
В этом странном королевстве никогда не гасло солнце, никогда не меркли звезды, никогда не лилась кровь: там жила в последней башне золотая чудо-птица, птица с крыльями, как пламя, с странным именем — Любовь...
Птица в башне пела песни: и они неслись далеко, очаровывая души, покоряя все сердца; в королевстве Алых Башен никогда не лились слезы, в королевстве Алых Башен было счастье без конца...


*
Ах, какое это было чудесное королевство!
Я, впрочем, совсем другого мнения о нем: извольте радоваться! — тащить огромную тяжелую картонку, в которую запакована какая-то удивительная елочная игрушка, выписанная генералом для своей племянницы из Парижа! И вместо того, чтобы ехать в отпуск, прямо домой, заезжать еще в чужую усадьбу, специально для того, чтобы передать ей этот подарок!
Эта огромная картонная тютя теперь торжественно красовалась на столе в гостиной. Я сперва конечно, не обратил на нее никакого внимания, и только с тоской поглядывал на часы в столовой, пока генерал угощал меня удивительным коньяком.
Наконец, генерал, крякнув, разгладил усы и заметил:
— Так, так, корнет. Получили первое боевое крещение, да-с. Три недели в лазарете? Владимир с мечами и с бантом?.. Поздравляю, поздравляю. Навылет? Это пустяки. У меня, вот в Турецкую кампанию... ну да об этом я вам как-нибудь разскажу при случае, а пока вот: маленькая просьба. Вы теперь на побывку домой? Не терпится, небось? Как же, святки, сам знаю. Так вот, по дороге, вам ведь недалеко — заверните в усадьбу моей сестры, баронессы Д... Я уже писал им, чтобы лошадей выслали... Там, кстати, и Сочельник проведете и внучатную мою племяннику, Эльфочку, обрадуете. Свезите ей от стараго дяди. Думаю, что угодил. Она у нас такая... воздушная, потому и Эльфочкой зовем, а настоящее то имя Людмила...
Генерал поднялся и, тяжело опираясь на палку, захромал в гостиную, где стояло картонное чудище.
Благодарю покорно! Если я успею еще захватить поезд, то все равно с этим «заездом по дороге» никак не попаду к Сочельнику домой. Правда, наше имение не очень далеко, но все-таки; а мама так просила меня встретить с ней Сочельник! Шутка ли сказать — целый год войны, как не видались...
Но не исполнить этой «просьбы» было невозможно, и я, проклиная и генерала, и ни в чем неповинную «Эльфочку», уселся вечером в вагон с огромной коробкой.


*
А вышло так, что я до сих пор иногда вспоминаю этот Сочельник, может быть потому еще, что это было последнее, настоящее «Рождество».
Вороные рысаки, ждавшие меня на маленькой белой станции, удобныя теплыя сани, с коврами и подушками. Несколько верст по гладкой, заснеженной дороге. Аллея оголенных кленов, целая свора огромных, злобных догов, и старый, и уютный дом, с колоннами, как и полагается, весь в кустах — сирени, должно быть, теперь совсем закутанный снегом.
Маленькия, глухая усадебка, и дом теплый, уютный, с переходами, неожиданными каморками, ступеньками, весь еще полный озабоченной предпраздничной суетней. Пахло елкой, мятными пряниками, и сдобными булками, и еще чем-то неуловимым, чем пахнут засохшие лепестки с роз в старых комодах.
В доме было только две женщины: баронесса Д., седая, представительная старуха, и ея внучка — Эльфочка. Действительно, воздушная, как сказал генерал. Совсем еще подросток, тоненькая, хрупкая, с детскими плечиками, первый раз, наверно, надевшая праздничное шелковое «взрослое» платье, все в кружевах и воланах. На вид ей было не больше четырнадцати лет, но она старалась держаться, как взрослая.
Я приехал как раз во время — только что собирались зажигать елку. Конечно, о том, чтобы ехать сейчас обратно, не могло быть и речи, да и все равно пришлось бы до следующаго утра ждать на станции. А в этом доме даже совершенно чужого человека сразу охватывала такая атмосфера уюта и тепла, что я сразу почувствовал себя как дома, и с увлечением стал помогать Эльфочке вешать на елку последние стекляшки и пряники.
Огромную белую картонку поставили под елку.
— Вы не знаете, что в ней такое? — спросила Эльфочка, лукаво прищуриваясь.
— Королевство, принцесса!
В дверях появилась бабушка.
— Ну, а теперь, дети, уходите, я сама зажгу елку, и потом вас позову, — заявила она.
Я не успел даже обидеться на это «дети». Позвольте, мне двадцать лет, я уже ранен, и... Но Эльфочка схватила меня за руку и потащила куда-то по лестнице вниз, в столовую. На столе, украшенном маленькой елочкой, стояла кутья, и узвар, а при виде осетрины я невольно вспомнил, что ужасно голоден, но Эльфочка указала мне пальцем на какой-то пирог стоявший посередине стола, и таинственно прошептала:
— Это «королевский пирог» — вы знаете, что это такое?
Нет, я не знал.
— Старинный французский обычай, — пояснила она. У нас была одна француженка в роду, так вот с тех пор и осталось... В Сочельник печется пирог, и в него запекается золотой, а потом пирог разрезается на столько кусков, сколько людей в доме, и еще один оставляется для случайнаго гостя, или для нищаго. У кого окажется золотой, тот объявляется королем, выбирает себе королеву. Они надевают короны, садятся рядом за стол, и все должны исполнять в этот вечер все их желания... В прошлом году королем оказался кучер Иван, — тот самый, который вез вас со станции... Мы его еле-еле усадили за стол, и я была выбрана королевой... и ужасно радовалась, но я была тогда маленькая...
— А сколько вам теперь лет, Эльфочка?
Она презрительно посмотрела на меня в подняла плечиками:
— Дамам не занают таких вопросов, корнет.


*
Под елкой оказалось много подарков: какия-то салфеточки, вышитыя Эльфочкой для баронессы, а для Эльфочки — книги, золотые часики, жемчужная нитка на шею...
— Теперь, конечно, ты еще не можешь ее носить, — заметила бабушка. — Но когда я повезу тебя ко двору...
Не забыли даже меня, случайнаго гостя: в красивый портсигар из слоновой кости с художественной резьбой была всунута записочка с моим именем, и я, окончательно растроганный, поцеловал баронессе руку, а Эльфочка захлопала в ладоши.
— Ну, а теперь дядин подарок!
Белая картонная тютя была вытащена на середину гостиной, и мы принялись ее разворачивать. Картон, бумага, еще бумага...
Ах, какое это было чудесное королевство
Действительно, я никогда больше не видал таких художественных картоннажей: старинный замок, строго выдержанный в готическом стиле, с четырьмя башнями по углам. В каждую башню вставляется фонарик, и тогда окна из красноватой слюды бросали алые отблески на белую вату, покрывавшую стены и золоченныя крыши. Получалось с впечатление, будто-бы в башнях действительно живыя фигурки: старый звездочет, в мантии, усыпанный звездами, шут в колпаке с погремушками, прекрасная принцесса с прялкой. И чудесная золотая птица. Все фигуры были сделаны из воска и раскрашены, а птица настоящая, вызолоченная, с крыльями, усыпанными мелками драгоценными камнями. Она могла служить потом замечательным пресс-папье.
Отдельно же, на самом дне картонки, лежала французская книга, отпечатанная на желтой, плотной, как пергамент, бумаге, с позолоченными заставками и заглавными буквами — маленький шедевр печатнаго искусства — «Королевство Алых Башен».
Я заглянул через плечо Эльфочки, совсем забывшей о том, что она взрослая, и усевшейся тут же на ковре, среди обрывков бумаги, раскрыв па коленях книжку:
«В королевство Алых Башен Принц пришел однажды
юный, стройный, смелый и отважный, в раззолоченных шелках:
кудри — нити золотыя, а глаза как в небе, звезды;
меч отточен в его ножнах, и улыбка на устах.
Подойдя к старинной башне, он поднялся на ступени
— Разскажи мне, что ты знаешь, тайну звездную открой!
Звездочет взглянул на принца, посмотрел на что-то в звездах,
и в молчании суровом покачал лишь головой.
Что же принцу было делать? Ко второй пошел он башне,
где сидя верхом на троне, заливался смехом Шут:
— Ваша светлость, в нашем царстве только песни и веселье,
— вы пойдите к третьей башне, не задерживайтесь тут.
А принцесса в третьей башне, как мечта была прекрасна...
И, увидевши друг друга, оба поняли без слов...
Потому, что в этом царстве, все любили без сомнений,
все мечтали, не тоскуя, и пленялись без оков...
— Почему же эта птица заперта в четвертой башне
из карбункулов рубинов темно-красных янтарей?
Почему никто не знает и не видит этой птицы,
и никто ей не раскроет в алых яхонтах дверей?
И, конечно, все случилось, предначертанное в звездах:
Принц открыл у башни двери, и как пламя ввысь метнулась,
улетела в небо птица золотая чудо-птица с странным именем — Любовь...
В королевстве Алых Башен горько плакали все люди —
Шут, Принцесса, даже старый, очень мудрый Звездочет;
и тогда Принц поднял руку и поклялся,
что разыщет и обратно чудо-птицу в королевство принесет.


*
За столом, в моем куске «королевскаго пирога» оказался золотой, и Эльфочка торжественно надела мне на голову корону, уверяя, что она мне, очень идет, а я выбрал ее, конечно, королевой, хотя сперва, чтоб подразнить, предложил корону бабушке.
Уезжал рано утром, когда все в доме спали, чтобы не опоздать на поезд; около крыльца стояли вороныя в клубах белаго пара — было раннее зимнее утро, как на скверных картинках, розовое небо и голубой снег. В передней, надевая шинель, услышал скрип и обернулся: с лестницы спускалась Эльфочка, запахивая на ходу шелковый, подбитый лебяжьим пухом халатик.
— Прощайте, — смущенно прошептала она, — я... я хотела вас попросить — возьмите — на память — вот эту ладонку... знаете, на войне...
Она протянула мне старинную медную иконку Божьей Матери, и в глазах снова забегали лукавые огоньки:
— Вчера вы должны были исполнить любое мое желание, но я прошу вас сегодня, корнет.
Я взял ладонку, щелкнул шпорами, приложился к тоненькой, детской ручке, а потом, не удержавшись, рванул ее к себе и крепко поцеловал в губы.
Эльфочка ахнула, вырвалась и бросилась опрометью вверх по лестнице, оставив на пуговице, моего обшлага маленький комочек зацепившагося белаго пуха.
Я выскочил на крыльцо.
— Пошел!


*
В королевстве Алых Башен стало сумрачно и глухо:
развалился старый замок — первым умер в нем Король...
и остались только башни, что, как прежде, возвышались,
над страной, теперь узнавшей, что, такое страх и боль...
Шут умолк и не смеялся; Звездочет еще стал строже;
только в сердце у Принцессы слабо теплилась Мечта...
А в четвертой, алой башне, где жила когда-то птица,
птица, с именем чудесным, поселилась — Пустота...
И однажды... был Сочельник..., звезды вспыхивали в небе,
все кругом покрыл, как ватой, белый искрящийся снег...
В двери старой тусклой башни, где жила теперь Принцесса,
постучался робко путник, попросился на ночлег.
За столом уселись рядом: Шут, Принцесса, бедный путник,
и совсем уже ослепший, старый, мудрый Звездочет.
— Я — сказал он, — твердо верю: никогда не лгали звезды,
и когда настанут сроки, в эту башню Принц придет...
— Я пришел, — ответил путник, — только — где же королевство?
Не развалины же эти — башни алых янтарей?
Где-ж прекрасная Принцесса? — Нет, конечно, не для этой
я искал по свету птицу, всех чудесней и нежней...
Я не видел королевства ни чудеснее, ни краше
королевства Алых Башен, обойдя кругом весь свет...
Правда, я прошел напрасно, ни найдя волшебной птицы,
но и здесь нет Алых Башен, и Принцессы тоже нет...
А Принцесса, бросив прялку, посмотрела на пришельца:
— Нет, — она сказала твердо, — ты совсем не тот... не тот...
Принц был юный, светлокудрый, и глаза его, как звезды;
у тебя-ж седыя брови, и усталый, горький рот...


*
В королевстве Алых Башен — больше нету королевства:
не узнавшие друг друга не имеют права жить;
и потерянную радость, и потерянное счастье,
суждено, как алый камень, в сердце горестно хранить...


*
Ах, Боже мой, Сочельник! Странный день в году, когда невольно вспоминаешь прошлое — хорошее прошлое, конечно, настоящую жизнь. И не только это: Рождество — это детский праздник, или вернее, праздник, когда и взрослые чувствуют себя детьми.
Мама, дом, детство, блестящия елки... я обычно, хожу в этот вечер под чужими окнами, заглядывая в них и стараясь представить себе, что там, у елки, такие же счастливые люди, каким и я был когда-то... Или забиваюсь в свой угол, зажигаю на столе свечку в наливаю стакан. Один.
Приглашали знакомые. Не пошел. Заработал к Рождеству немного денег и решил закатиться с компанией в ресторан. Там играет старый цыганский примас — скрипач Янко — старик совсем, а хорошо помнит офицеров моего полка. Да и в Добровольческой я с ним встречался... По крайней мере, хоть старое веселье помнит, а то разве, теперь умеют веселиться, ухаживать, по настоящему, любить?..
Ну, о любви то я и сам не вспоминаю, смешно... Черезчур много «любимых женщин», всех этих Адочек, Верочек... Надоели.


*
Пили до утра. Серпантин, воздушные шары, еще что-то... Играл Янко, танцовала акробатические танцы какая-то балерина, тонкая, гибкая, как змея.
Я ее видел впервые: недавно приехала. Но нашлись знакомые, пригласили к столу, а потом, под утро уже, поехали к ней пить кофе. Собственно говоря, собирался я один, потому что не все ли равно — она ли, другая?.. Но за мной увязалось еще несколько.
Странное впечатление, когда выходишь на улицу на раcсвете зимняго дня. Улицы кажутся такими тихими, подметенными снегом, праздничными. Сразу чувствуется почему-то, что по ним будут ходить в этот день спокойно и радостно, потому, что праздник... В английских книжках есть такия картинки Merry X-mas Веселое Рождество.


*
У Людмилы Лэн — так значилось в афише — две меблированных комнаты, но может быть потому, что мы, войдя, сразу бросили пальто и шубы куда попало, оне стали как-то особенно неуютными. На столе стояла маленькая елка, с приготовленными свечами.
Людмила сварила на электрическом кофейнике кофе, поставила ликер и, подойдя к столику, стала зажигать на елке свечи. Она, кажется, была трезвее всех.
— Теперь уж скоро утро, — сказал я. — Зачем вы зажигаете?
Она улыбнулась.
— А я для себя... Пейте, пожалуйста. Раз Рождество, значит, должна быть елка... — Она взяла какой-то красный фонарик, лежавший поделкой, осторожно разгладила его, выпрямила, зажгла.
Я подошел и обнял ее за плечи.
— Ну, дорогая... — хотел сказать, — пойдемте за стол, — и не кончил.
В руках у Людмилы Лэн была мятая, кое-где порванная, золотая башенка с алыми окнами из слюды.
— Это что у вас такое?
Она поставила башенку на подоконник.
— Старая игрушка... С детства еще. Мне подарили однажды на елку целый картонный замок... Королевство Алых Башен... И, как ни странно, каким-то чудом все-таки удалось сохранить одну башенку... Я с ней никогда не разстаюсь. В Сочельник зажигаю и ставлю на окно, — может быть, кому-нибудь и посветит этот огонек.
За столом кто-то разсмеялся и плоско сострил. Людмила на минуту прижалась лбом к стеклу. Я видел сбоку ея лицо — темные круги под глазами, накрашенныя губы, выбившийся пепельный локон. Синие глаза смотрели устало и спокойно. Они больше не удивлялись и не ждали ничего.
Да, теперь я узнал ее — тоненькую Эльфочку — из старой усадьбы, — старый дом, елка, Королевство Алых Башен, и я, двадцатилетний гусарский корнет...
И таким же вот, рождественским утром, первый — и последний наш поцелуй в темной передней.
Я прикоснулся к рукаву, как будто ожидая найти на нем еще тот комочек лебяжьяго пуха, зацепившийся за пуговицу шипели — у Эльфочки был лебяжий халатик, легкий, как снежинка...
Сказать ей? Зачем? Разве, она узнает во мне — того — корнета? Да и я не узнал бы ее, если не эта башенька...
Я прошел в другую комнату, разыскал свою шляпу, пальто и вышел на улицу. Было холодно и зябко.
В большом доме, с темными окнами, на четвертом этаже, у самаго подоконника виделся слабый, алый огонек...
Как кончалась та сказка?
«В королевстве Алых Башен...» так ведь нет же королевства...
Разве принц пришел обратно? «...растворилась к башне дверь...»
К чорту башню! Нет, не помню...
Как сберечь нам в жизни сказку, если даже в этой сказке — горечь жизненных потерь?

И. Ильнев