Возвращаюсь в прошлое. Первое место моей работы после выхода из кибуца - дом престарелых. Должность моя звучала внушительно: "метапелет", что по русски переводилось весьма прозаично: нянечка. Где еще могли работать на первых порах наши "олимы", толком не знающие языка да и особенностей израильской непростой жизни. Конечно, можно было бы пойти на биржу труда, зарегистрироваться как безработная с высшим образованием, которую не имели права послать на неквалифицированную должность, а по моей специальности музыканта (ну очень редкая профессия среди "русских" израильтян!) работы не предвиделось в ближайшем(да и в далеком тоже) будущем. Так можно было получать какое-то маленькое пособие по безработице. Но я рассудила, что тогда ни языка, ни особенностей моей новой страны я никогда не узнаю, а это уже не в моем характере. В общем, придя на биржу труда, я ткнула пальцем в первую же запись в журнале вакансий и спросила, могу ли я туда идти работать? Мне объяснили, что это работа неквалифицированная и если я сама согласна, могут дать направление. Так я оказалась в маленьком и уютном доме престарелых. Не было никакого разочарования, душевных терзаний и депрессий. Я - дирижер с высшим образованием и эти старики в инвалидных колясках, ведро, тряпка... Я узнавала жизнь с той ее стороны, о которой никогда и не думала. В мои обязанности входило искупать и переодеть с утра 8 человек, усадить их в столовой, помыть их комнаты, положить в стирку их вещи и постельное белье и помыть посуду после еды. Можно это было делать машинально, не вникая в подробности и без лишних сентиментов. Кстати, многие так и делали, и осуждать их я бы не решилась. Работа действительно тяжелая - и морально, и физически. Но с первых же дней я поняла, что не смогу отгородить себя от этих стариков. Каждый из них - целый мир, увы, приближающийся к своему концу. Повторюсь, так важно, чтобы этот конец и уход были достойными. Через некоторое время пришла мысль: я им нужна! Тот небогатый запас слов, который я уже успела накопить, я использовала, чтобы кого-то поддержать, кого-то похвалить, кому-то просто сказать доброе слово. Им недостаточно было сменить подгузник и постелить постель, они нуждались в душевном тепле и добром слове. Я старалась как можно больше дать им этого тепла.
Особенно запомнилась маленькая тихая старушка по имени Шошанна. Альцгеймер уже основательно повернул стрелки ее часов в обратном направлении, превратив в маленького беспомощного ребенка. Она сидела в своей коляске то улыбаясь, то хмурясь, но явно не воспринимая адекватно окружающую ее действительность (во всяком случае мне так казалось). Когда наступало время вести ее в туалет, она, естественно, не понимала чего от нее хотят и приходилось потрудиться, чтобы уговорить ее зайти в нужную дверь. Как-то, когда в очередной раз Шошанна отказывалась вставать с коляски и следовать в нужном направлении, не знаю почему, я вдруг запела песню "Аидише мама". Что было потом, трудно объяснить! Моя старушка ОСОЗНАННО на меня посмотрела, улыбнулась и потянула ко мне свои высохшие, морщинистые руки . Я помогла ей встать с коляски и не сразу поняла, что она, держась за меня стала танцевать!!! Я продолжала петь, а она танцевала и пела вместе со мной мелодию без слов. Так в танце мы медленно продвигались к туалету и благополучно туда попали. В последующие дни можно было наблюдать такую картину: Шоши сидит, пардон, на унитазе, а я рядом на стульчике и вместе поем песни на идиш ( пришлось вспомнить весь репертуар моей бабушки, светлая ей память). Смеяться? Плакать? Не знаю. Вспоминаю это с грустной улыбкой и болью.
Еще один старик (его и стариком-то трудно назвать). Алекс. В полном и здравом уме. Владел свободно четырьмя языками, в прошлом ученый и преподаватель.Только страшная болезнь Паркинсона в тяжелейшей форме превратила его тело в какой-то судорожно трясущийся механизм, не поддающийся регулировке. Когда я заходила его переодевать, в глазах у него блестели слезы. Он неловко извинялся каждый раз за то, что я должна была видеть его обнаженным и очень мучался от того, что полностью зависим от посторонних.
Вот уж не знаю, что лучше: оставаться в таком ясном сознании или тронуться умом, чтобы не понимать всего ужаса своего состояния.
Многие, приходя на такую работу, часто проклинают судьбу, страну, окружающих, в общем, всех и вся. Я же благодарна судьбе за то, что узнала эту, не самую светлую, но неотвратимую сторону нашего бытия. И научилась ценить каждый, прожитый в добром здравии, день.