делают их народными артистами, окружают всевозможными привилегиями, всегда считал такое отношение к жизни непристойным. К тому же в те времена не разрешали приглашать актеров из других театров. Так что мне оставалось только смотреть, как Наташа страдает. Могла ночь не спать, сидеть в постели с открытыми глазами и раскачиваться из стороны в сторону. Я старался утешить: «Наташка, очнись, будут роли, никуда не денутся». Молчит, словно окаменела. Уговариваю: «Давай спать. Уже ночь, завтра у нас обоих репетиции». Она мне в лицо посмотрит, а в глазах — такая тоска...
И вдруг все переменилось! Татьяна Доронина отказалась участвовать в спектакле Театра Маяковского «Банкрот, или Свои люди — сочтемся», и ее героиню Андрей Гончаров предложил сыграть Наташе. За несколько репетиций Гундарева полностью вошла в образ и буквально сразила театралов своей блистательной игрой. Еще и подоспела роль в фильме «Сладкая женщина». Наташа стала всенародной любимицей. Посыпались предложения от режиссеров. Я провожал жену то на съемки, то на гастроли, началось время ее триумфа. И тут Наташа забеременела. Заявила категорически: «Ленечка, сейчас я не хочу ребенка. У меня нет времени им заниматься. Когда-нибудь потом». Я не стал возражать, не хотел мешать карьере жены. Позже это решение нам обоим принесло боль и страдания. Мне очень трудно ворошить прошлое: в Театре Маяковского, где я сейчас ставлю спектакли, работает последний Наташин муж Миша Филиппов — человек, которого я высоко ценю. И болезненность того, что мы оказались под одной крышей, и то, что нас связывает общая трагедия Наташиного ухода из жизни, мешают мне говорить...
По мере того как Наташа становилась все более знаменитой, наши личные отношения шли на убыль. Конечно, не обошлось без участия моей мамы, которая наезжала из Минска и властно «входила» в нашу семейную жизнь. Тут же принималась за уборку. Можно представить, что это такое — «еврейская мама убирается в доме любимого сыночка»! Ей хватало часа, чтобы перевернуть наше с Наташей хозяйство с ног на голову, а мне не доставало ума остановить ее.
В тот день мы собирались отметить мой день рождения. Наташа вернулась с репетиции замученная, усталая. Сняла пальто, переобулась, прошла в комнату и вместо накрытого стола увидела, как свекровь вытаскивает из кладовки все наши вещи, чтобы навести в ней порядок.
В сердцах Наташа прокричала с отчаянием: «Леня, у нас что, опять ремонт?!» — расплакалась и убежала. Я за ней, остановил, стал горячо доказывать, что ничего страшного не случилось, надо успокоиться и вернуться домой. Еле уговорил.
Вошли в квартиру, пока Наташа умывалась, я обрушил на маму свои упреки. Она восприняла их на удивление спокойно, ее аргументы были до боли простыми: «У меня в жизни есть только ты — мой сын. Кто тебя может любить так, как я? Никто!»
Какие бы ни были ситуации, не могу осуждать маму. Возможно, кто-то надо мной посмеется, но я мальчик военных лет и это чрезвычайно болезненная для меня тема. Я рос рядом с вдовой и окружавшими ее вдовами, они
потеряли мужей, будучи совсем молодыми, чудными, прелестными женщинами. И за всю жизнь так и не встретили достойных мужчин, потому что сравнивали их с теми, кто ушел на фронт и не вернулся, и всегда в пользу погибших. Мне ли судить свою маму?
Популярность Гундаревой росла, и естественно, Наташа стала часто получать приглашения на торжественные мероприятия. Я же в это время занимался постановкой одной из самых трудных пьес в мире — «Король Лир» Шекспира, был буквально одержим новым спектаклем, так что выступать в роли сопровождающего не мог при всей любви к жене. Не видел ничего плохого в том, что я работал, а Наташа уезжала на очередное вполне заслуженное ею празднование.
Только однажды решил поехать с женой в Звездный городок: когда еще выпадет случай посмотреть, как живут космонавты. Принимали нас радушно, я и не подозревал, сколько выпивают на таких мероприятиях. Наташа за столом блистала: смеялась, много и остроумно говорила, не пропускала ни одного тоста, космонавты смотрели на нее как коты на хлеб с маслом, мы так гуляли, что вслед за женой и я чуть не улетел в космос.
Со временем подобных встреч в жизни Гундаревой стало очень много. Большинство из них сопровождалось обильным возлиянием. Я пытался образумить жену, но тщетно. Наташа, у которой всегда была твердая позиция в любом вопросе, настаивала, что имеет право проводить свободное время так, как ей нравится, и опять уезжала.
Меня перестала устраивать такая семейная жизнь, когда не поймешь, есть у тебя жена или нет, но повлиять на Наташу никак не мог. Последней каплей стал вполне заурядный эпизод. Мы с тещей приехали на Белорусский вокзал встречать ее после гастролей. Увидел Гундареву: веселую, красивую, в окружении молодых артистов театра. Они несли ее вещи. Теща сказала мне:
— Что же вы позволяете им так ухаживать за Наташей?
Я ответил:
— В любви наперегонки не бегают.
«Что я тут делаю?» — тут же промелькнуло в сознании.
Наташа и ее мама были страшно удивлены, когда я предложил развестись.
В это время Гундарева снималась в «Осеннем марафоне», репетировала в
театре главную роль в трагедии «Леди Макбет Мценского уезда», что-то бесконечно праздновала. Я каждое утро уходил в Малый на репетицию, а вечером шел в Щепкинское училище, так что наше расставание проходило на фоне ее бурной жизни и моей полной одержимости работой. Мы оба не понимали, что теряем, оба виновны в распаде семьи. К счастью, делить жилье не понадобилось: Наташе дали квартиру и мы спокойно расстались.
Размышляя о творческой судьбе Гундаревой, я считаю, что она трагически мало сыграла. Пьесы Чехова, Горького, Шекспира — ей все было подвластно, ее ждали великие роли мирового репертуара, но увы....
Наша последняя встреча, вернее последний телефонный разговор состоялся в больнице. Волею судьбы мы оказались в одном и том же лечебном заведении, только на разных этажах. Я узнал, что Наташа лежит в неврологии, позвонил ей, спросил, могу ли навестить. Гундарева ответила таким низким хриплым голосом, что я с трудом понял, что говорю со своей бывшей женой. Она не захотела, чтобы я пришел, сказала, что нет времени: ей ставят китайские иголки. Больше мы не виделись...
В том, как дальше сложилась моя семейная жизнь, главную роль сыграла Мария Осиповна Кнебель — блистательный педагог и удивительный человек, уникальный, редкой проницательности и доброты. К этому времени я перешел преподавать из Щепкинского училища в ГИТИС на курс Марии Осиповны. Однажды Кнебель, остановив меня после занятий, спросила:
— Леня, вы уже много лет ходите в холостяках, а что дальше?
После двух неудачных браков я решил больше не жениться и ответил:
— Пока собираюсь жить один.
Кнебель не отступала:
— Какая глупость! Мой совет — женитесь на Ирочке Тельпуговой, с ней вы будете счастливы.
Я подумал: «У Марии Осиповны что-то не в порядке с головой. Как совсем юная студентка может стать женой уже слегка потертого господина, ведь мне сорок восемь?!» Тем не менее невольно стал присматриваться к Тельпуговой. Она проносилась мимо как ветер, никогда не задерживаясь, не задавая вопросов, прелестно репетировала две главные роли в студенческом спектакле и улетала. Очаровательная, воспитанная, очень интеллигентная леди, совершенно непохожая ни на Тоню, ни на Наташу. Это было для меня абсолютно ново и, дурацкое слово, — свежо. Я никогда не дружил с такими барышнями, меня всегда окружали более земные, природные создания женского пола; очень извиняюсь, но среди моих жен леди не было.
Уже потом, когда мы познакомились поближе, я спросил:
— Ира, а ты полы когда-нибудь мыла?
— Нет, мама все делала. Я и готовить не умею, да и не люблю, — Ира была поздним ребенком, и родители очень баловали свое единственное дитя.
Сразу оговорюсь: Ира стала прекрасной хозяйкой. Если раньше она не знала, как поджарить яичницу, то сейчас готовит такие блюда, что французские
повара могут отдыхать.
Тельпугова мне нравилась, но никаких шагов к сближению я не делал, уж очень юной и нежной она была. Накануне распределения Ира сама обратилась ко мне:
— Леонид Ефимович, хочу с вами посоветоваться.
Я, такой хитрый гад, щупальце запустил в нее, говорю:
— Что мы на ходу разговариваем, приходите ко мне домой, угощу вас своим фирменным блюдом — гречневой кашей, — повел себя как преступный ловелас, заманивающий девушку в свою нору.
Тельпугова пришла вечером, мы ели кашу и разговаривали, Ира волновалась:
— Мне предложили выбрать между Детским театром и Малым.
— А вы сами к чему склоняетесь?
— Очень люблю кошечек, собачек, птичек, поэтому хочу пойти в Детский театр.
Я выразительно покрутил пальцем у виска:
— Вам хочется играть зайчиков, но вас приглашают в Малый театр, вы немножко так пораскиньте мозгами.
Давал Ире советы, а сам испытывал к ней огромное чувство нежности и мужской тяги, но не позволил себе никаких вольностей.
Через некоторое время мы стали вместе работать в Малом. Я старался относиться к Ире так же требовательно, как ко всем своим ученикам, и чем больше она мне нравилась, тем строже становился, прятал чувство за режиссерской суровостью. Но сколько можно так жить? Мне все чаще хотелось крикнуть на репетиции: «Ира, ай лав ю!» Она как умная чуткая женщина понимала: Леонид Ефимович не вполне адекватен, с ним что-то происходит. В ней тоже росло чувство, но об этом мне не хочется говорить вместо нее.
Однажды после спектакля пригласил Тельпугову прогуляться по улице Горького. Я рассказал ей, что у меня было две семьи, что дочь от первого брака растет во Франции, что принял решение больше никогда не жениться. Ира стала говорить, как верно мое решение и как она меня понимает. Я подумал: что за молодец, так поняла мою душу! В тот вечер я признался ей в любви.
Перед свадьбой спросил свою невесту:
— Ира, что тебе подарить?
Зная, что она живет в хороших условиях — ее папа был военным писателем, предполагал, что маленьким бриллиантиком тут не обойдешься, а для режиссера в Советском Союзе такие траты были равносильны катастрофе. Ира ответила как настоящая леди:
— Подари мне котенка.
Был куплен, надо сказать, не очень дешевый котенок персидской породы. Девятнадцать лет этот «подарок» жил в нашем доме — огромный срок, по которому уже можно судить о характере моей жены: она обожает весь животный мир от микробов до слонов.
Приехала из Минска моя мама, в нарядном платье, с прической, маникюром, вся из себя: все-таки сын женится на дочке писателя! Я был уверен, что после двух печально закончившихся браков мама осознает — сын влюблен в прекрасную молодую женщину и нельзя вмешиваться в их отношения. Так оно поначалу и было, а потом я совершил ошибку: мама состарилась и переехала жить к нам. Сейчас могу как заклинание сказать всем семьям любого возраста: с родителями надо жить раздельно! Какие бы ни были хорошие мамы, свекрови, тещи, их всегда что-то не устраивает, начинаются конфликты, поножовщина, одним словом — горе. В моей новой семье, к сожалению, все вскоре пошло по старому руслу. Ира не устраивала маму то в одном, то в другом, а моя жена воспринимала все это очень болезненно, отношения у них, скажем прямо, были очень плохие.
Не смягчило ситуацию и рождение дочери Саши. И тем не менее мама была с нами до последнего дня своей жизни — она прожила девяносто шесть лет. Я очень благодарен Ире за то, что моя жена все это выдержала.
Ира прелестная характерная актриса, жаль, что ее судьба в Малом театре складывается непросто. Я со своей глупой принципиальностью не очень-то ей помог: Тельпугова сыграла лишь служанку в моем спектакле «Зыковы», только перед самым уходом из театра все же дал ей главную роль в той же пьесе, она это заслужила.
В то время в моей жизни произошло историческое событие. Еще в 1965 году Олег Ефремов звал меня к себе в «Современник», театр, перед которым я преклонялся. Но сначала я не мог бросить Андрея Попова в Театре Советской Армии, а потом и сам Ефремов ушел из «Современника». И лишь в 1986 году я перешел к нему во МХАТ. Надо понимать, что из Малого никто добровольно не уходит, только вперед ногами, а я уволился и тем самым невольно причинил вред Ире. Она осталась в Малом в качестве жены режиссера, «пренебрегшего нашим театром». Мой поступок не мог не отразиться на ней, и представьте себе, Ира и словом меня не упрекнула.
Во МХАТе я задержался недолго, выпустил только один спектакль — «Колея». Олегу Николаевичу в то время было совсем не до моих творческих планов, но до конфликта дело не дошло: меня вновь, теперь уже в качестве главного режиссера, пригласили в Театр Советской Армии. С момента моего изгнания прошло восемнадцать лет. Поставил пьесу, о которой давно мечтал, — «Павел I» Мережковского с Олегом Борисовым в
главной роли. «Павел» собирал аншлаги многие годы. Получил за него из рук Ельцина первую Государственную премию России. Потом были «Боже, храни короля!» Моэма и «Маскарад» Лермонтова. Из-за болезни Олега Борисова судьба последнего спектакля сложилась очень трагично. Всех, кто пытался заменить великого артиста, игравшего роль Арбенина, преследовали мистические болезни. Одного из претендентов я даже отвез в психиатрическую больницу. Самая большая сцена в нашей стране требовала новых театральных ходов, и я решил пригласить в театр одного из крупнейших режиссеров мира — Петера Штайна, такого опыта в СССР еще не было. Гладко не вышло: министр обороны Дмитрий Язов не утвердил кандидатуру Штайна, руководствуясь тем, что человек, представляющий побежденную фашистскую Германию, не имеет права хозяйничать на сцене Театра Советской Армии. Я опять остро почувствовал, что на меня давят, и подал заявление об уходе. И тут мои любимые актрисы Лариса Голубкина, Алла Покровская и Людмила Чурсина отправились прямиком к Язову и благодаря своим женским чарам убедили его отменить нелепое решение. Я вернулся в театр, а Штайн поставил знаменитый спектакль «Орестея» Эсхила, в котором с блеском сыграли Екатерина Васильева, Елена Майорова, Евгений Миронов, Людмила Чурсина, Татьяна Догилева, Игорь Костолевский...
К этому моменту у меня уже давно назрел конфликт с начальством, которое поломало мой репертуарный план, запретив репетировать «Стройбат» Сергея Каледина. Это был последний рецидив цензуры в российском театре. Пал он именно на меня. Но я работал, пока в 1994 году фирма «Ямал» не выступила с инициативой арендовать теперь уже Театр Российской Армии на двадцать пять лет и работать по новой для России схеме: три дня — театральные постановки, три дня — ночное ревю «Армада». На крыше здания предполагалось сделать ресторан с искусственными пальмами. Военные чиновники не возражали. Мы договаривались, что ревю будет проходить только в летнее время, однако в первый же вечер после моего возвращения из отпуска мне позвонили и сказали: «Театр Российской Армии продан на двадцать пять лет». Я не поверил, ждал, что получу какую-то информацию от начальника театра, но тот молчал. И однажды в час ночи раздался звонок. Народный артист СССР Владимир Зельдин тревожным голосом спросил, подписал ли я письмо с ходатайством о сдаче театра в аренду.
Я сказал:
— Нет!
— Тогда и я не буду подписывать.
Я пытался понять, что происходит, и утром потребовал созвать худсовет.
А на следующее утро в половине восьмого позвонили в дверь моей квартиры. Я как раз собирал Сашу в школу. Открываю, стоит мужчина в кожаной куртке.
Спрашиваю:
— Вам кого?
— В театре пожар.
Отодвинул меня, и за его спиной появляются еще несколько человек. Я подумал: вот она — беда. Толкнул дочку в сторону комнаты и закричал: «Ира, Саша, бегите на балкон», — мне казалось, что это хоть крошечный, но все же шанс им спастись.
Не хочу вспоминать эту бандитскую сцену в подробностях. Слова были такие: «Знаешь Кузнецова? Он нам должен сто тысяч рублей».
Незадолго до этого актер театра Алексей Кузнецов во время генеральной репетиции спектакля «На бойком месте» выбросился из окна, покончив жизнь самоубийством. Он задолжал большую сумму денег и хотел уехать из Москвы, а я отговорил его — считал, что это дезертирство перед премьерой. На похоронах потом каялся, что виноват перед Лешей, видимо, кто-то из заинтересованных людей это услышал.
«Ты повинился перед Кузнецовым,
теперь отдавай деньги вместо него. И в театр больше не ходи», — именно это последнее замечание, повторенное дважды, было главной целью их визита. То есть некто (до сих пор могу лишь догадываться, кто стоял за этими событиями) заинтересованный в продаже театра решил воспользоваться ситуацией с Кузнецовым, чтобы запугать меня.
Поразительно, как мужественно повела себя Ира. Не плакала, не унижалась, собрала все деньги, которые были дома, отдала «гостям», надеялась, что от меня отстанут. Они взяли деньги и ушли, а через пятнадцать минут раздался телефонный звонок: «Мы тут прикинули, посмотрели на твою квартиру. Значит, не сто тысяч рублей, а триста тысяч долларов приготовь и не смей переступать порога театра».
Я тут же позвонил в милицию, приехали следователь и заместитель прокурора Москвы. На следующий день эта история стала достоянием общественности, по всем телеканалам объявили, что на главного режиссера Театра Российской Армии было совершено нападение.
После обращения театральной общественности президент Борис Ельцин сказал, что берет ситуацию с нападением под личный контроль, но я ни на что не рассчитывал, уже был опыт подобных заявлений. Вскоре я оказался в больнице, а в театре началось следствие. По тому, как шло разбирательство, стало ясно — истина раскрыта не будет. К прискорбию должен сообщить: те ублюдки добились своего — мое сражение за театр было проиграно, не успев начаться. Я чувствовал себя преданным и бессильным. Ну что мог сделать наш худсовет, когда в стране творилось бог знает что?! Я боялся за семью и подал заявление об уходе. Театр, слава богу, пройдя через непростое время, сохранил свою художественную значимость. Про ресторан на крыше и эстрадное ревю никто уже и не помнит.
Тогда, почти сразу же, я получил предложение от Владимира Этуша возглавить кафедру режиссуры в Щукинском училище и с благодарностью его принял. Остался руководителем мастерской в ГИТИСе и ставил свои первые спектакли уже в качестве «вольного» режиссера. Мне важно назвать тех, кто первыми протянули мне руку помощи, — это были Иосиф Райхельгауз в «Школе современной пьесы» и Павел Хомский в Театре имени Моссовета, они тут же предложили мне постановки. Ставил русскую классику во Франции, Болгарии, Турции и Польше, вел мастер-классы в России и за рубежом.
Одиннадцать лет назад Андрей Александрович Гончаров позвал меня работать в Театр Маяковского. Пришел и ни дня не пожалел об этом. Поставил «Кукольный дом» Ибсена, где замечательно сыграли Симонова, Виторган, Костолевский, Балтер (это была ее последняя роль), несколько других спектаклей. После смерти Гончарова мне предлагали занять пост главного режиссера, но я отказался, считая, что театр должен возглавлять более молодой человек. Очень благодарен за то, что меня ждут и в Театре Маяковского, и в ГИТИСе. Я буквально цепляюсь, как воздушные гимнасты за трапецию, за работу.
Раньше никогда не был подвержен депрессиям, а сейчас многое может надолго выбить меня из колеи: особенно больно терять друзей и разочаровываться в людях. А такое в последнее время случается все чаще.
Иногда спасает водка, иногда лекарство. К сожалению, лекарств становится все больше, а водки — все меньше.
И снова в который раз благодарю Бога и Марию Осиповну Кнебель за Иру. Только с ней я понял, что такое семейное счастье, и одновременно с этим осознал, как страшно потерять близких. Не только скандала — мысли боюсь, которая могла бы изменить отношения между мной и родными, воздух вокруг них боюсь потревожить.
Ира продолжает играть в Малом, получила звание заслуженной артистки России, ее любят зрители, коллеги, ее нельзя не любить. Что мне особенно дорого в жене: за те годы, что мы вместе, я ни разу не увидел в ней каких-либо признаков актерской зависти, но что еще более ценно — в ней нет подобострастия к людям, от которых зависит ее творческая судьба.
Сейчас в нашем доме счастливая пора — дочка Саша родила нам внука Ивана, в Париже его зовут Йон. Ему всего полтора года, он забавный маленький мужчина с огромной страстью уничтожать все, что попадается ему в руки. Саша окончила МГУ, вышла замуж за француза, но предпочитает жить в Москве: здесь ей интереснее, она работает в крупной фирме.
Тоня счастлива в браке с Целковым. Наша дочь Ольга многого добилась в жизни. Работала в Париже вице-президентом Citizen K International, была на приеме у Николя Саркози как женщина русского происхождения, достигшая максимального успеха во Франции. Она замужем за прекрасным человеком, у нее дочь-красавица, мы часто видимся. Я бесконечно счастлив за них.
Мне очень дорого, что мои дочери дружат между собой, несмотря на почти двадцатилетнюю разницу в возрасте. Когда Саша приезжает в Париж, они вместе тусят.
Я все же собрал свое счастье по крупицам, хотя довольно поздно понял, что главное в жизни — любовь. Не за что больше человеку зацепиться в беде, ничто ему не может помочь — ни успехи в труде, ни награды, ни звания. Жалею только, что детей у меня мало.