Дни и ночи смешались в чумном году, от разрывов черным-черно.
Тот, который сидит в нечистом пруду, наблюдает за старшиной.
Не осталось патронов и нет гранат, чем вас, гадов, еще стрелять,
старшина ни за что не пойдет назад, под ногами — его земля,
старшине на последней ее черте хоть штыком бы кого-то снять,
он кричит, задыхаясь, про сто чертей и какую-то в душу мать,
медный крестик от пота прилип к груди, и подмоги не жди к утру,
а своих никого, старшина один, а они еще прут и прут.
Тот, который в пруду, потопил двоих, на троих не хватило сил,
и еще вон, смотри, набежало их, будто кто-то сюда просил!
Как тут станешь от смерти спасать людей, если смерти потерян счет?
Кабы правда в пруду было сто чертей, так один, да и тот не чёрт...

Окликает звезда в темноте звезду, ветки шепчутся с тишиной.
Тот, который сидит в нечистом пруду, наблюдает за старшиной.
Там, где был он последним среди живых и последний рубеж держал,
медный крестик давно зеленей листвы, до штыка дотянулась ржа.
Под землею и каска лежит, и кость, в медальоне листок: Рязань.
Изумрудной травой старшина пророс, и цветы у него в глазах,
а в воде отражаются облака, и лягушка свое поет,
а земле расцветать до тех пор, пока старшина стережет ее.
Тот, который в пруду, выдыхает: «смог, без меня перегнул судьбу...» —
и, крестясь, вспоминает слова из трех и пяти нецензурных букв.