***
А.Киреевой
Я, как блиндаж партизанский,
травою пророс.
Но, оглянувшись,
очень отчетливо вижу:
падают мальчики,
запнувшись за мину,
как за порог,
наткнувшись на очередь,
будто на ленточку финиша.
Падают мальчики,
руки раскинув просторно,
на чернозем,
от безделья и крови
жирный.
Падают мальчики,
на мягких ладонях которых -
такие прекрасные,
такие длинные
линии
жизни.
Р.Рождественский
1966


Родился я в селе Косиха
Дождливым летом.
На Алтае.
А за селом
синело поле
и пахло
ливнем переспелым...
Нет!
Я родился много позже.
Потом.
В июне.
В сорок первом.
И жесткий голос
Левитана
был колыбельною моею.
Меня
война в себя впитала.
Я - сын ее.
Я полон ею..
(с) "Дни рождения" Р.Рождественский

Отец у меня - профессиональный военный, а мать в середине июня сорок первого года закончила Омский Медицинский институт. Так что в самые первые дни войны мои родители ушли на фронт...
Память, память. Никуда от нее не денешься, не скроешься, не уедешь.
Пласты в ней, как годовые кольца внутри дерева: все близки, все рядом, все около сердца.
До каждого пласта, до каждого слоя памяти можно дотронуться, и тогда он с готовностью затрепещет, ответит щемяще, отзовется, будет звучать долго-долго...


На затемненном вокзале гулко, будто в горном ущелье.
Отец стоит у вагона - широкий, в хрустящих ремнях и новенькой военной форме. Через пять минут он уедет. Уедет на фронт. Надо прощаться...
А я - дурак, мальчишка,- вместо каких-то самых нежных, самых нужных слов, зачем-то говорю ему:"Без ордена не возвращайся!..."
Отец не расслышал, переспрашивает:"Что?.."
Я с тупым упроством повторяю:"Без ордена не возвращайся!..."
И он, грустно усмехнувшись, отвечает:"Ладно, сын. Ладно!.."

Шаркающие шаги и всегдашнее покашливание старенького почтальона...
В наш дом он приходил под вечер, часа в четыре... Только теперь я понимаю, какой великой и - одновременно - какой страшной была эта профессия во время войны!..
В сумке, кроме писем и газет, он всегда носил пузырек с нашатырным спиртом... "Иначе сейчас нельзя! - объяснял он нам.- Без нашатыря сейчас никак не обойдешься!.. Ведь я теперь и почта, и "скорая помощь"... Несешь письмо, а что там?.. В четырех конвертах - радость, а в пятом - не дай бог!.."

Деревянная промерзшая школа. Почему-то первые зимы войны были особенно холодными и невероятно долгими. Но мы привыкли. Мы сидели на уроках в пальто и шапках, писали диктанты, обогревая дыханием посиневшие пальцы и разбавляя кипятком из чайника замерзшие чернила. Тогда мы ко всему привыкли.
Даже к тому, что время от времени кто-то из одноклассников приходил в школу заплаканным, сникшим, не похожим на себя. Мы не спрашивали:"Что случилось?.." Мы спрашивали:"Кто?.."
И он отвечал через силу:"Отец..." Или:"Брат..." А потом умолкал.
И мы тоже молчали. И каждый раз тягучая, зыбкая волна страха заполняла мое сердце...

А тут еще в школьной программе появился новый предмет. Немецкий язык.
На всю жизнь запомнил я две фразы из учебника:"Анна унд Марта фарен нах Анапа" ("Анна и Марта едут в Анапу") и "Анна унд Марта баден" ("Анна и Марта купаются").
На рисунках были изображены две аккуратненьких девчонки, сначала - в поезде (это они "фарен"), а после - в море (это они "баден")...
Немецкому мы сразу же решили объявить бойкот!
Сформулировать наш общий протест выпало мне. И когда "немка" со своим неизменным "Гутен-морген-киндер" вошла в дверь класса, никто, кроме меня, не встал. Она на секунду остановилась, потом подошла к столу, положила журнал и спросила уже по-русски:"В чем дело, мальчики?.."
И вот тут я произнес пламенную (как мне тогда казалось) речь, в которой, чуть не плача, говорил о том, что немцы напали на нашу Родину, немцы топчут нашу землю, жгут наши города, и что немцы - именно немцы!- убивают наших отцов (месяц назад погиб Борькин отец! позавчера - Сережкин! а вчера похоронку получил и Володька Лобов!..)
Всего, что я говорил тогда, припомнить не могу. Помню, что мне было очень жарко, и кровь колотилась в висках так, что я почти не слышал собственного голоса. Помню и последние слова:" Язык фашистов, язык наших врагов мы изучать отказываемся!!"
Я прокричал все это и сел.
А учительница, сжав губы, долго-долго смотрела на нас. Потом сказала:" Кто думает так же, как он, встаньте!.."
Класс поднялся весь.
"Садитесь!.."
Мы сели. И снова наступила тишина.
И вдруг каким-то совершенно другим голосом, странно растягивая слова, наша "немка" сказала:" В октябре... под Смоленском... у меня погиб муж... Его убили... фашисты..."
"Ну вот!! - меня чуть не подбросило. - Вот видите!..Вы же сами!!"
"На какой улице ты живешь?.." - быстро спросила учительница, и голос ее был прежним.
"На улице Карла Либкнехта", - ответил я. Там жила половина нашего класса.
"Так ведь Карл Либкнехт тоже был немцем! Немцем, а не фашистом!.. Садись, пожалуйста, и давайте начнем урок..."
Память, память.
"Анна унд Марта фарен нах Анапа", "Анна унд Марта баден".
(Никак не могу добраться до нынешнего учебника немецкого языка. А что если мои давнишние знакомые Анна унд Марта существуют до сих пор? А что если они, как ни в чем не бывало, с тех самых, еще довоенных времен, сквозь годы и десятилетия по-прежнему все едут, едут и едут в свою распрекрасную Анапу?..)

... Память, память.
Молчаливые ночные очереди у хлебных магазинов.
Однажды я потерял карточки. Хорошо еще, что не на месяц, а всего лишь на декаду! Однако, до сих пор вспоминаю, какое же это долгое, протяжное, какое же это безжалостно-бесконечное слово:"де-ка-да"...
Хриплая колготня городского базара.
Там в декабре сорок первого я впервые услышал и другое слово: "инвалид". И впервые увидел инвалидов. С каждым месяцем их становилось все больше и больше.
Был среди них известный всему базару безногий "Морячок". При любой погоде носил он черный бушлат и замызганную ушанку с "крабом", а передвигался, отталкиваясь руками от земли, сидя на доске, снабженной четырьмя грохочущими подшипниками.
"Морячок" торговал махоркой и, по-моему, жил прямо на базаре. Нас - мальчишек - он почему-то уважал и не гнал, как другие.
Говорил:"Привет, пацанье!"
Спрашивал:" Как дела, пацанье? Что отцы пишут?.."
А еще на базаре торговали патокой и жмыхом, кормовой свеклой, отрубями и сахарином. Иногда здесь можно было купить настоящий хлеб и настоящее масло.
Но это я сейчас пишу "можно было купить..", а в то время ничего этого купить - нам, во всяком случае, - было нельзя. Буханка хлеба стоила столько, что, даже напрягшись и призвав на помощь самую безудержную фантазию, я не мог себе представить, как может выглядеть такая куча денег!..
Зато смотреть на продуктовое богатств базара можно было бесплатно. А насмотревшись, идти домой...
И - ждать.
Мы постоянно чего-то ждали. Ждали писем. Ждали тепла. Ждали, когда откроется магазин. Ждали весны. Ждали, когда в магазин привезут хлеб. Ждали лета. Ждали осени. Ждали новостей...
Голос Юрия Левитана.
Господи, как же я ненавидел этот голос в начале войны! Как я проклинал этот голос, произносящий страшные фразы:"... Сегодня...после упорных и непродолжительных боев... наши войска... оставили город..."
И как же ждал этот голос, как любил его в конце войны! Как мы все его ждали! Как гордились им!..
Память, память.

В сорок четвертом, весной - неожиданная, невероятная радость: мать приехала в отпуск на шесть дней! (Надо сказать, что с начала войны я жил с бабушкой, но она умерла. И вот матери моей - капитану медицинской службы - разрешили съездить за сыном и забрать его на фронт.) Мать смеется, плачет, обнимает меня:"Вырос-то как!.. Похудел-то как!.." Снова смеется и снова плачет...
А я счастлив еще и по другой причине: теперь у меня, как у настоящего солдата, есть собственная военная форма! Пилотка, гимнастерка, брюки, сапоги и ремень со звездой на пряжке! (Правда, пока что нет погон, но когд мы приедем в армию, будут и погоны!) Главное, что еще у меня есть удивительная справка с официальной печатью - справка, в которой говорится, что отныне я являюсь "воспитанником воинской части №..." и что мне положен "воинский билет и полное воинское довольствие по аттестау №..."
Итак, я - солдат.
Военную форму надеваю сразу же и ни за что не хочу ее снимать. Даже спать в ней согласен. Как жалко, что уже начались каникулы, и школа закрыта!..
Во дворе прощаюсь с друзьями.
Сказать, что они мне завидуют, значит ничего не сказать...

Третья полка общего вагона. Табачный дым есть глаза, но я все равно счастлив: еду на фронт! Внизу шумно, весело. Пассажиры, в основном, военные. Кто из отпуска, кто из госпиталя - возвращаются в свои части. Засыпаю под стук колес, просыпаюсь, когда мы останавливаемся.
Это - первый поезд, первая протяженная дорога в моей сознательной жизни. Сначала недоумеваю: почему это почти все станции называются так одинаково и так странно:"Кипяток?"
Потом смеюсь, поняв свою ошибку. Ведь снизу до меня долетают илишь обрывки фраз:"Скоро станция... кипяток...подъезжаем...ну, вот и кипяток!... станция..."

.. От Омска до Москвы мы ехали десять суток. И я впервые ощутил размах этой земли, ее необъятность.
Нет, конечно, всерьез я об этом тогда не думал. Ведь все мои мысли в той дороге были заняты только одним: поскорее бы попасть на фронт!
Однако с фронтом вышла осечка...
В Городской Комендатуре, куда мы пришли, мать встретила сослуживца, и тот сообщил ей по секрету, что очень скоро армия переходит в наступление. А любое наступление для военного хирурга означало сплошную круглосуточную работу. (Лампа над операционным столом, халат, фартук, залитый кровью, скальпель и - раненые, раненые, раненые. Пулевое... осколочное... пулевое... осколочное... пулевое...)
Мать поняла, что заниматься сыном ей будет некогда. Она испугалась за меня. (Все это я узнал потом, уже после войны. А в тот июньский день мне просто напросто было сказано, что обстоятельства резко изменились, и я должен остаться в Москве. Должен, и все!...)

И вот, вместо фронта, я неожиданно попал в Детский дом. Точнее: в Детский приемник. Находился приемник в бывшем Даниловском монастыре...
Обидно было, что моя мечта попасть на фронт рухнула так нелепо, в самый последний момент!...
Однако, жить было надо и, в общем-то я довольно быстро привык к детдомовскому распорядку. Начал привыкать и к Москве.
Приметы войны были здесь гораздо заметнее, чем в Омске.
Каждый вечер в московское небо поднимались аэростаты воздушного заграждения. Сначала я подумал, что это - дирижабли, и стал ждать, когда же они поплывут над городом. Но потом мне объяснили.
На многих бульварах и скверах Москвы стояли зенитные батареи. И хотя налетов на город уже давным-давно не было, расчехленные стволы орудий каждую ночь глядели в небо.
Да и в самом детдоме ощущалось дыхание войны. Прежде всего, оно было в рассказах моих новых друзей.
Многие из них прошли сквозь оккупацию, глядели в глаза живых фашистов, долго прятались в лесах, в подвалах, на себе испытали, что такое бомбежка и артобстрел, поняли, что означает смерть.
При всем этом рассказы ребят никогда не были жалостливыми. И о самом страшном в них говорилось как бы мимоходом, буднично:"Это было уже после того, как мамку убили..." А дальше шла история возмездия, шел рассказ, в котром обязательно звучали победные, яростные, лихие интонации:" А наши ка-а-ак ударят по фрицам!.. Те - к реке, а оттуда пулеметы: та-та-та-та-та!..."
... Но я заметил одну вещь: почти никто из детдомовцев не интересовался письмами, не ждал их, не спрашивал, пришла ли почта. У них не было родителей, не было никого, кто им мог написать.
А я ждал писем, очень ждал! И, получив письмо, из всех сил старался сдержать свою радость, и никогда не читал его в комнате, где были мои товарищи, мои одногодки, детдомовцы...

Однажды дирктор собрал в зале всех мальчишек и представил нам высокого седого подполковника.
"Послушайте его, ребята, - сказал директор, -
сейчас он сообщит вам что-то очень интересное и важное!.."
Подполковник сказал, что Военно-Музыкально училище объявляет очередной набор!.."Послезавтра, в пятницу ждем всех желающих!.. Вот адрес..."
Мы с приятелем, набравшись храбрости, пришли на Таганскую улицу к проходной, на которой было написано:" Третье московское военно- музыкальное училище воспитанников Рабоче-Крестьянской Армии"...
Что ж, не стал сыном одного полка, попробую стать воспитанником всей Красной Армии...
Так я снова надел военную форму. Но на этот раз - уже с погонами.
<...>

9 мая 1945 года сначала днем, а потом и вечером - во время знаменитого салюта - я был на Красной площади.
Помню ту праздничную суматоху, когда все центральные улицы были переполнены кричащими, ликующими людьми, а площади казались гигантскими океанами какого-то иссступленного счастья!
Люди смеялись, плакали, пели, танцевали, обнимали друг друга! Было светло от улыбок, светло от слез, светло от наступившей Победы. Наверное, именно этот свет выплескивали в ночное небо прожектора, лучи которых кружились и перекрещивались над Москвой.
Один из прожекторов стоял около собора Василия Блаженного. Прожектор был большим, теплым и добрым. Он наверняка не походил на своих тревожных собратьев, которые озаряли московское небо осенью сорок первого года...
Я помню, как толпящиеся вокруг люди стали швырять мелочь в восходящий поток синевато-белого прожекторного света. И монетки, пролетая сквозь этот свет, вдруг вспыхивали ярко и сказочно. На какое-то мгновение они становились сияющими, почти драгоцненными. Слвсем такими, как глаза людей, собравшихся на Красной площади.
Я пришел сюда с другом. Мы оба чувствовали, что наша военная форма идет Победе, и - надо сказать - делали все, чтобы выглядеть бывалыми вояками. Там, на площади, мы даже попробовали закурить.
Но в этот самый момент с криком:"Качать победителей!" - на нас накинулась веселая и возбужденная толпа... Как я ни отбивался, как ни вопил, убеждая налетевших, что мы не воевали, нас все равно "качнули"! А потом еще раз. И еще...
Роберт Рождественский

Задохнулись канонады.
В мире - тишина.
На большой земле однажды
кончилась война.

Будем жить, встречать рассветы,
верить и любить,
Только не забыть бы это!
Лишь бы не забыть!

Как всходило солнце в гари
и кружилась мгла.
А в реке - меж берегами -
кровь-вода текла.

Были черными березы,
долгими года.
Были выплаканы слезы
вдовьи навсегда.

Вот опять пронзает лето
солнечная нить.
Только не забыть бы это!
Лишь бы не забыть!

Эта память - верьте, люди, -
Всей земле нужна.
Если мы войну забудем,
вновь прийдет война.
Р.Рождественский
1984

[показать]