Он был "отдельным" человеком. Рядом с высоким пониманием искусства в нем были и безалаберность, недисциплинированность, анархичность. Но он мог все - это общепризнанно. И однако же не было Ромео, Мышкина, Хлестакова, Дон-Жуана, Моцарта, Подколесина... Эфрос заикался о Гамлете - Даль отказался. Из-за возраста. Многие полагают, что принца датского можно играть и толстому, и лысому старперу, Олег же щепетильно считал эту роль молодой. В кино ему везло, казалось, больше, его там ценили, и картину "Вариант "Омега" среди своих звали "Вариант Олега". Но в какой-то момент в инстанциях фамилия Даль дополнила список актеров, которых желательно не снимать.

А он не исчерпал себя, поэтому пошел во ВГИК преподавать, соглашался на сценарии, на которые не хотел соглашаться. Оставался человеком, готовым поверить. Иногда фортуна поворачивалась к нему лицом. Даль и Высоцкий - самые интересные из актеров 70-х - создали в "Плохом хорошем человеке" замечательный человеческий и чеховский дуэт. Иосиф Хейфиц вспоминает письмо Олега: "После Володи останутся его песни, а после меня - мои фильмы. Мне бы так хотелось оставить по себе хорошую память". В Малый театр пришел от отчаяния - "словно в нелюбимый дом вернулся". Возможно, в подсознании билась мысль: жить осталось мало, так хоть похоронят по-человечески. Из дневника: "Нет, не вписываюсь я в их "систему", систему лжи и идеологической промывки мозгов. Чувствуют врага в искусстве". Борис Львов-Анохин, ставивший "Фому Гордеева", запомнил: "Слова роли у него лились и клокотали, как хлынувшая горлом кровь". И еще: "На одной из репетиций Олег словно невзначай сказал: "Вот сыграю Ежова, если сыграю, конечно, и в июне уйду". (Шел 1981 год...)

Хейфиц хранит еще одно, довольно веселое письмо Олега, которое завершал рисунок - могила, крест и тропинка: "Это - мой путь". Комментарий режиссера: "Сохранись в нашем веке дуэли, Олег погиб бы в том же возрасте и даже раньше, только иначе. От пули окружавших его ничтожеств. От ненависти к его укоряющему гению, к его худой и сутулой фигуре, которая не сгибалась ни перед кем. Гибель таких художников, как Даль и Высоцкий, была трагически неизбежной".

Друзья запомнили фразу Олега - словно крик души: "Не надо меня врачевать - уже не поможет. В сущности, я не хочу больше ни сниматься, ни играть в театре". Лишь Бог знает, какие крушения совершались у него внутри. Переходы из театра в театр - он думал сначала, что это случайность и что где-то по-другому. Время показало: так было повсюду.

В памяти тещи отпечаталось свое: "Почему-то он стал носить деньги в сберкассу, чего не делал раньше: на дом все равно не накопить, на машину тоже. Но аккуратно вносил по 200-300 рублей".

Еще не появилось особое определение - "загадка Даля". Появится, когда он уйдет, молча, унеся с собой свою тайну. И Валентин Гафт скажет пронзительные слова: "Мне его уход из жизни показался естественным. Неестественно, что мы оставались жить".