Я против того, чтобы сажать за слова. Я за то, чтобы и без угрозы тюрьмы уметь останавливаться и в словах, и в мыслях. И крайняя точка остановки — провокация ненависти и презрения даже к маргиналам и уж тем более к значительной части своего народа.
Колонка редактора

Как я страшно хочу когда-нибудь туда попасть. И попаду.

Статья не относится к этому номеру, но просто потрясающая. Про летающих пожарных, про то кто и как тушит лесные пожары, которых в России так много в последние годы. Автор - прекрасная и самоотверженная Анна Баскакова.

Я думаю, что самое неплодотворное — это проклинать родину. Потому что тогда ты ­находишься в абсолютной зависимости от этих проклятий. Все время ныть и канючить — я ненавижу эту позицию. Я страну свою люблю, в какой бы ж… она ни была. Моя нынешняя жизнь произошла в России. И я обязан ей, обязан людям, с которыми я борюсь, общаюсь, которых люблю, ненавижу и т. д. Поэтому у меня вообще нет желания
бесконечно повторять фразу: «Так жить нельзя, тут жить нельзя». Да можно жить тысячью способов разных, при этом оставаясь порядочным человеком! Трудно, но пока можно! И мир вообще гораздо шире, чем наше представление о нем, — вот это я точно знаю.

Я думаю, что обновление тысячелетия — это всеобщее «стирание»: человечество в начале новой эры как бы хочет сбросить накопленный опыт, обнулить его. Потому что все, что связано с европейской экзистенцией, экзистенциальностью, с этими безднами, которые были разгаданы, услышаны, увидены в фильмах того же Бергмана или Антониони, все, что было разработано в веке двадцатом, — сейчас это мешающая, обременительная штука. Есть желание все это стряхнуть и начать заново. Как делает героиня в нашем фильме. Может быть, человечество так хочет. То есть мы сейчас все молодые, мы дети, нам по двенадцать лет. Мы инфантильные. Но рано или поздно все это вернется, и нам придется с этим столкнуться.

-Институт брака разрушен. А институт индивидуальных проектов? Он тоже в кризисе? Дальше будет возврат к традиционности или что?
-Нет, мне кажется, будет возврат к ощущению экзистенциального одиночества. Потому что, в конце концов, человек очень одинок. Просто это будет в новом качестве, в новом времени. Это не пессимизм. Качество этого одиночества может быть иным — возможно, оно будет не столь трагическим, не столь болезненным или патологическим, как в XX веке.
-То есть оно будет бесстрастным?
-Более рациональным, более экологичным, более с Wi-Fi, что ли. Ну не знаю, трудно сказать. Человек, его мир, сейчас вынесен на периферию. В XX веке не было у него этой периферии в виде гаджетов, в виде окружающего его защитного поля. Он сейчас очень обставлен всем этим, его одиночество имеет механические подпорки.
Понимаете, раньше человек был со своим одиночеством практически наедине. Было реально страшно. А сейчас есть иллюзия ­общения со всем миром через интернет. Но одиночество остается, ничего с ним не произошло, просто инструменты, позволяющие справиться с ним, другие. И в какой-то момент вся эта периферия либо обернется против человека, пойдет войной, либо человек сбросит ее, как высохшую скорлупу. ­По-разному может быть.
Итервью с Кириллом Серебренниковым

Про активных и пассивных :)

А тяжело быть патриотом нашей страны?
Тяжело, особенно если у тебя высокий IQ.
Итервью с Василием Мосиным

Закон разрешает демонстрировать символическое изображение насилия, но только при условии «торжества добра над злом». Понятия добра и зла, как и многие другие, до конца не определены ни законом, ни философами. Но «нравственный закон внутри нас» подсказывает, что в финале сказки «Колобок» зло явно торжествует.
Детям после 6 лет уже можно намекать на существование болезней (кроме «тяжелых заболеваний», списка которых не дано) и преступлений (при условии осуждения преступников). Можно показать смерть, но не насильственную и без подробностей. Таким образом, мультик «Король лев» с насильственной смертью Муфасы теоретически годится к просмотру только с 12 лет.
Помимо насильственной смерти с 12 лет ­ребенку разрешается получить ограниченный доступ к информации о табаке и наркотиках: об их существовании можно упоминать, но без демонстрации. Получается, из мультфильма «Ну, погоди!» сцены с курящим волком придется вырезать либо маркировать мультик как 16+.
Еще детям после 12 лет можно рассматривать «не эксплуатирующие интереса к сексу и не носящие оскорбительного характера изображение или описание половых отношений между мужчиной и женщиной, за исключением изображения или описания действий сексуального характера». Что такое половые отношения, не носящие сексуального характера, я, честно говоря, не знаю — наверное, в силу испорченности.
Мультфильм «Том и Джерри», по версии ­закона, нельзя показывать детям и в 16 лет: сострадание к жертве должно быть в любом детском продукте, кроме того, нельзя издеваться над животными. Зато шестнадцатилеток уже можно ознакомить с последствиями потреб­ления наркотиков, но сами наркотики демонстрировать нельзя. Упоминать о сексе письменно или показывать его по-прежнему запрещается, хотя большинство подростков в этом возрасте уже в курсе, как это бывает.
Носители информации, не предназначенной для детей, нельзя будет продавать ближе 100 метров от культурных, образовательных, санаторных, физкультурно-спортивных ­детских учреждений. Подразумевается не только порнуха, но и, к примеру, ужастики или мелодрамы, где есть хоть одна сцена секса.
Очевидная проблема «Закона о защите…» — отставание его от реального возрастного развития детей.

Закон не касается прямого эфира, а также рекламы, научной и образовательной инфор­мации, культурных ценностей (но тут тоже ­вопрос: что ценность, а что нет?) и общест­венно-политических СМИ, за исключением обложки и первой полосы. От платных телеканалов детей защищать тоже не будут.

Интересно было бы представить дискуссию в суде, инициированную «сигналом» сознательного гражданина по поводу мультфильма «Малыш и Карлсон». В каком-то смысле Карлсон — очевидный педофил, но все, безусловно, зависит от контекста, а главное — от судей и экспертов.
Парадокс: закон не предусматривает привлечения независимых экспертов, все они должны аккредитовываться тем же Роскомнадзором.
Еще один парадокс: у ребенка все равно остается интернет, а в нем и «Колобок» с его каннибализмом, и «Том и Джерри» с их садизмом, и «Карлсон» с педофилией, и «Ну, погоди!» с пропагандой курения, и многие другие, действительно опасные вещи, по-прежнему неподцензурные. Пользовательский контент в Сети маркировать не придется: она исключена из сферы действия закона (кроме зарегистрированных в ней СМИ). Правда, чтобы обезопасить детей в интернете, в июле депутаты приняли поправки в закон «Об информации, информационных технологиях и о защите информации», которые позволят блокировать (начиная с 1 ноября) сайты с детским порно, пропагандой наркотиков и призывами к суициду. Поправки эти вызвали возмущение либеральной общественности, опасающейся, что под предлогом защиты интересов детей закон позволит перекрыть доступ к социальным сетям.

Безусловно, дети должны быть защищены от вредной и опасной для психики продукции — к примеру, от сцен насилия (именно из этих соображений Southpark давно уже показывают ближе к ночи). Но сам закон пока слишком несуразен и отдает ханжеством: он вынуждает медиа делать вид, что в обществе нет ни наркотиков, ни секса, ни геев — вместо того чтобы искать правильный язык для разговора с ребенком на эти темы.
Заяц, волк и насилие