Этот мой рассказ был опубликован в 2001 году в журнале «Взор», однако при публикации он подвергся столь огромным сокращениям, что стал мало похож на оригинал. Сегодня повествование о лучшей женщине-асе мировой истории впервые публикуется в полном объеме


1.

Москва гремела. Гомон тысяч голосов сливался с ревом репродукторов, установленных на полную мощность. Звенели литавры, трубили трубы, рычали моторы. И – невпопад – всю эту какофонию перекрывало мощное: "Мы рождены, чтоб сказку сделать былью...", лившееся из широкого зева радиодинамика. И цветы... Море цветов... Цветы в руках. Цветы на мостовой. Цветы, летящие из распахнутых окон...
Внизу, под раскрытым во всю ширь окном, из которого выглядывала тощенькая, голенастенкая, нескладная девчоночка Лилька, неторопливо ползли легковые автомобили, заливаемые ливнем цветов. Люди, сидевшие в открытых салонах машин, приветственно размахивали руками, тоже что-то кричали, посылали в окна воздушные поцелуи...

– Лилька, Лилька, гляди! Вон – Водопьянов! А рядом – Ляпидевский. А с другой стороны – Каманин!..
– Где? Где? – таращилась вниз Лилька, следя за указующим перстом папки.
Москва встречала своих героев. Москва встречала спасенных челюскинцев, выживших после гибели парохода "Челюскин" на льдинах Северного Ледовитого – не смотря ни на что! Москва встречала летчиков, вывезших челюскинцев из гибельного ледового плена на своих хрупких самолетиках, хрустевших и трещавших под каждым порывом ураганного ветра... Москва встречала первых Героев Советского Союза, еще не зная, сколько тысяч таких Героев пройдут в будущем по ее мостовой...
Лилька была счастлива. Ковер цветов на мостовой, гром музыки и рев толпы радовали и возбуждали ее. Она еще крепче охватывала ручонками сильную шею своего папки, чтобы ненароком не вывалиться из окна, и как можно дальше высовывалась на улицу, чтобы лучше все разглядеть, чтобы больше увидеть...
И тут прямо над головой раздался страшный гром. Жуткий рокот моторов обрушился на уши девочки. Задрав свою головку, Лилька увидала плывущий над городом невероятно огромный самолет, вокруг которого суетливой мошкарой вились самолетики поменьше.
– Ой, кто это?! Я таких больших самолетов еще не видала! – взвизгнула от восторга мама.
– Да это же новый самолет-гигант Туполева! Это же "Максим Горький"! Наш, советский аэроплан – самый большой аэроплан в мире! У него аж восемь моторов! – кричал, стараясь перекрыть шум рычавших над головой двигателей, Лилькин папка.
И тут этот гигантский "Максим Горький" брызнул прямо в лицо Лильке целым облаком белой крошки.
– Пап, пап, что это?! – в восторге кричала Лилька, наблюдая за сказочным снегопадом, идущим из брюха гигантского самолета, снегопадом, покрывшим всю улицу маленькими белыми листочками.
– Это листовки с приветствием первым Героям Светского Союза. Ведь "Максим Горький" – агитационный самолет. Чего только на нем нет: и несколько радиостанций, и мощная радиовещательная установка, и фотолаборатория, и даже целая типография!..
– Ой, как интересно... – таращила свои глазенки Лилька. – Вот бы на таком покататься...
– Покатаешься. Обязательно покатаешься, – пообещал папка. – "Максим Горький" теперь постоянно будет летать над Москвой, возить по небу ударников труда и передовиков производства. Так что готовься: как только настанет моя очередь, я тебя обязательно возьму с собой...

2.

Ах, Москва середины тридцатых годов... Жизнь в столице СССР кипела. Строились новые дома, готовился к пуску Метрополитен. Через улицы – от стены до стены – висели кумачовые плакаты: “Да здравствует наш дорогой вождь тов. Сталин!”, “Комсомолец – на самолет!”, “Закончим пятилетку в четыре года!”
Счастливая Лилька, посверкивая своим новеньким комсомольским значком, металась с подружками по городу в поисках приключений. Ее интересовало все: и магазины, и новые строящиеся дома, и парк культуры и отдыха, и парашютные вышки, с которых с воплем летели вниз самые отчаянные комсомольцы... Свобода кружила девчонке голову. Семилетка окончена. Перед Лилькой открыта вся жизнь! Занимайся, чем хочешь!
Подружки тянули в разные стороны: те, что поступали в ФЗУ, звали ее с собой; те, что шли на курсы медсестер, предлагали немедля натянуть на себя белый халат. А Лильке не хотелось ни за станок, ни к больничной койке. Она сама еще не знала, чего хотела. Ей нравился этот полет в невесомости, который назывался свободной жизнью. Метаться по городу в поисках дела, с визгом уворачиваться от радужных струй, хлещущих с поливочных машин на дороги и тротуары Москвы, знакомиться с новыми интересными людьми и выбирать, выбирать, выбирать...
Лилька, пританцовывая и по-детски подпрыгивая на одной ножке, неслась по жизни туда, куда ее швыряли эпоха и судьба. Хочешь быть продавщицей? Не-а... А учительницей? Тоже не хочу... Ну, а артисткой? Заманчиво, только не получится у меня... А хочешь стать знаменитой летчицей? Летать по небу среди облаков, куда тебе захочется? Парить вместе с орлами над вершинами гор?..
Остановилась Лилька, призадумалась. По детской привычке засунула палец в рот. Представила себя в заоблачной синеве порхающей, точно бабочка. Вспомнила, как усыпали москвичи морем цветов возвращавшихся из полетов летчиков, одержавших мировые рекорды. Вспомнила, как встречала Москва челюскинцев и спасших их летчиков – Героев Советского Союза... Неужто и меня когда-нибудь вот так же засыплют цветами?..
И понесли Лильку ноги в ближайший аэроклуб. Там к любопытной девчонке отнеслись с пониманием:
– Хочешь научиться летать? Вот тебе летный шлем. Беги вон в тот аэроплан. Сейчас тебя инструктор по небу покатает. И если со страху заикаться не начнешь, то будем тебя учить летному делу...

3.

Молодой инструктор Евгений Ульянов, которого все девчонки отряда звали просто Женечкой, хотел казаться своим подопечным серьезным, солидным и суровым. Однако широкая улыбка и смешливые глаза выдавали в нем хорошего, доброго парня. И девочки быстро это поняли. Поэтому обучение их шло довольно весело: почувствовав тщательно скрываемую робость Женечки перед женским полом, разбойницы стали использовать это качество инструктора в своих целях. Особенно преуспевала в насмешках над Женечкой озорная Лилька Литвяк:
– Ой, девчонки... Он же еще совсем мальчишка. Вы разве не видели, как он перед новым инструктором второго отряда Лерочкой Хомяковой краснеет? Прыгает, словно петушок, хорохорится, а щеки – пунцовые, и руки дрожат... Нет, девчонки, такой дуболом нас ничему хорошему не обучит!..
Однако это было неправдой. Женечка был очень толковым учителем, и девочки под его руководством быстро постигали основные премудрости летного дела. А знать им надо было ой, как много: техника безопасности, обслуживание самолета, устройство двигателя, правила полетов... Все нужно было изучить пятнадцатилетним девчонкам, во всем разбираться и все уметь.
А полеты... Легкие учебные У-2 носились в небе, словно стрекозы, прощая девчонкам самые грубые ошибки пилотирования. Женечка на эту машину не мог нахвалиться:
– Чудо-самолет! Как его вчера Лилька Литвяк о посадочную полосу хряпнула?! Любая другая машина при таком ударе просто развалилась бы на куски. А нашей "этажерке" – все нипочем. Так что, Лиля, молись на У-2, как на Третий Интернационал. Только благодаря ему ты нынче живая ходишь...
Год обучения в аэроклубе промелькнул незаметно, словно один день прошел. И вот уже у девочек праздник: получение дипломов пилотов. Женечка, вручая их, делано брови хмурил, солидности добирая, веско покашливал, подражая начальнику аэроклуба. Лильке Женечка руку жал особо долго – Лилька была его лучшей ученицей, все экзамены сдала на "отлично".
– Ну, Лилька, вот и кончился твой срок обучения. С завтрашнего дня ты свободна. Что теперь делать-то будешь?
Лилька свой маленький носик сморщила в хитрой улыбке. Лисой поглядела на инструктора:
– А вы мне что, Евгений Иваныч, посоветуете?
Двадцатидвухлетний "Евгений Иваныч" довольно хмыкнул, но взгляд от бесовских глаз девчонки все же отвел: мала еще пигалица, а глазами уже вон как стреляет! Аж сердце екает... Ой, девка в будущем будет: оторви да выбрось... Мужиков с ума сводить начнет...
– Я тебе, Лиль, вот что посоветую. Подавай заявление на дальнейшее обучение. Пилот из тебя неплохой выходит. Зачем же тогда дело это забывать? Учись дальше. Иди в Херсонскую авиашколу. Я ведь в ней учился. Там преподаватели прекрасные. А по окончании получишь диплом инструктора, будешь других летному делу учить.
Лилька вновь хитро улыбнулась. Смерила "Евгения Иваныча" оценивающим взглядом. И издевательски хохотнула:
– Не-а... Не пойду я в твое училище, Жень... Раз там таких дуболомов готовят, мне в Херсоне делать нечего...

4.

Поезд унес Лильку в Херсон летом 1936 года. Там девушку приняли после тщательной проверки ее способностей. Но способности претендентки преподавателей явно удовлетворили. И началась у озорницы взрослая жизнь – вдали от родителей, без мамок-нянек.
Готовили в Херсонской школе летчиков с прицелом на их будущую инструкторскую работу. "Мы тебя подготовим, а ты потом вместе с нами еще сотни людей летному делу обучишь"... Тем самым преподаватели выполняли пожелание дорогого и всеми любимого товарища Сталина, требовавшего дать стране миллионы авиаторов. Зачем Советскому Союзу такое море летчиков, никто не знал и не задумывался, потому что – не положено! У нас начальство есть, ему виднее, что делать. Раз нужно, значит нужно. Выполним и перевыполним!
Через полтора года обучения Лилька успешно сдала экзамены и получила диплом пилота-инструктора. К тому времени она обращалась с самолетом, как кавалерист – со своей лошадью. На прощание в училище дали ей направление в Калининский аэроклуб. Лети, голубка, обучай для нас очередных новичков. Но Лильке в Калинин не очень-то хотелось. Ее звала Москва. Соскучилась девчоночка по дому, по родителям. Да и перед подружками хотелось пофорсить своим удостоверением. И потому послала Лилька из Херсона еще до выпускных экзаменов письмо с просьбой к любимому папуленьке – выбить для нее место инструктора в одном из московских аэроклубов.
Однако ответом на то письмо стало не назначение в Москву, а страшное сообщение о том, что отец Лидии Литвяк арестован НКВД...
Мир рухнул. Все перевернулось. Лильке было страшно, больно и непонятно: ее папусик – враг народа? Добрый, заботливый папка – иностранный шпион? Девчушка ничего не понимала. Ее сердце разрывалось на части. Она хотела лететь в Москву, чтобы всем объяснить, что это – чудовищная, нелепая ошибка. Что ее нужно немедленно исправить. И призвать к ответу тех, кто эту ошибку посмел допустить...
Но полученное от матери письмо остановило Лилю. Письмо было сухим. От него веяло холодом и страхом. Мать велела дочери в Москве ни за что не появляться. Ехать по назначению и там работать. Никому ничего не доказывать, ни от кого ничего не требовать. Об отце молчать. Если начнут расспрашивать, допытываться, что к чему – твердить, что о преступной деятельности отца ничего не знала, что возмущена его предательством. Отречься от отца, чтобы выжить самой. Это не мать так велит, это она дочери передает последнее распоряжение отца...
Лилю это письмо окончательно добило. В сердце 17-летней девушки вползла ледяная змея, свернулась там клубком, поразив юный девичий задор холодом и страхом... Притихшая Лилька сожгла письмо матери и уехала в Калинин, ежась от колючего взгляда в спину, которым проводил ее херсонский особист. А в Калинине – не лучше. Начальство аэроклуба долго направление в руках крутило, вздыхая и косясь на потупившуюся Литвяк. Затем это очкастое начальство шепталось с суровым человеком, на воротнике которого горели краповые петлицы НКВД. А потом вопрос – в упор, как выстрел:
– Знала о том, что отец – предатель?
Задохнулась Лилька. Сначала покраснела, потом – побелела. Змея в сердце ожила, сковала его холодом. Лилька стучала зубами, как отбойным молотком. С трудом прохрипела деревенеющими губами:
– Не знала я этого... Маленькая была, ничего не понимала. Да и не видела я его уже два года...
Очкастый и суровый переглянулись. Потом – вновь вопрос, еще хуже:
– А если бы сейчас об этом узнала, в НКВД сообщила бы?
Бедную девчоночку били судороги. Пальцы не слушались, онемели, стали ледяные. Жилы на шее свело так, что голову не повернуть.
– Да я за нашу страну... За любимого товарища Сталина... – бормотала, словно в горячке Лиля. – Я бы... жизнь отдала...
– Ты не крути... – заиграл желваками на щеках суровый. – Ты толком говори: сдала бы или не сдала папашу?
– Сдала бы... – как эхо, повторила девчонка вслед за суровым. Она еле стояла на подгибающихся ногах. И, вспомнив наказ отца, переданный матерью, прошептала:
– Отрекаюсь от него... Предатель не может быть мне отцом... Я советская... Я комсомолка... Я – за партию...
Очкастый и суровый облегченно вздохнули. Очкастый вытер платком вспотевший лоб. Суровый скрипнул широким ремнем.
– Ладно, Литвяк. Иди. Работай. Но помни – если что... Мы за тобой наблюдаем!

5.

Три года Лидия Литвяк была инструктором Калининского аэроклуба. Много событий произошло за это время в стране. Был снят с должности наркома НКВД и расстрелян, как враг народа, посадивший отца Лили Николай Ежов. На его место встал справедливый коммунист, настоящий партиец, старый ленинец Лаврентий Палыч Берия. Этот – свой человек. Этот несправедливости не допустит...
Бывшие сокурсники Лильки по Херсонской авиашколе повоевали на Халхин-Голе, в Зимней войне с Финляндией, приняли участие в освободительном походе на запад, который очень походил на вторжение с тыла в избиваемую Гитлером Польшу... Кто-то из ее друзей погиб, кто-то теперь позванивал прикрепленными к гимнастерке орденами и медалями.
А Литвяк летала мало: срок обучения курсантов сократили, бензин выдавали по малой толике, от инструкторов требовали не столько таскать новичков в самолетах по небу, сколько читать им теоретический курс в классах на земле. Ограничения следовали одно за другим: при полетах не давать на мотор полных оборотов, не накренять машину в вираже больше, чем на сорок градусов, исключить фигуры высшего пилотажа из планов обучения... Все это объясняли одним – высокой аварийностью. В советской авиации в авиакатастрофах гробилось столько летчиков, что руководство страны повелело прекратить выполнять рискованные элементы полета. Пусть летчики не будут уметь вести воздушный бой, пусть они изучают только взлет и посадку. Главное – снизить процент аварийности, чтобы этот проклятый процент не показывал всему миру, что русские не умеют летать, что они используют устаревшие и плохо сработанные машины.
А то, что советские летчики летают на плохих машинах признал сам нарком ВВС Павел Рычагов. Ветеран гражданской войны в Испании, Герой Советского Союза Паша Рычагов был еще очень молод, прямодушен и верил в то, что Иосиф Виссарионович Сталин действительно друг летчиков, заботящийся об их жизнях. Поэтому во время разноса, учиненного Сталиным руководству авиации по поводу высокой аварийности, Паша запальчиво бросил:
– А аварийность в ВВС и будет высокой до тех пор, пока вы заставляете нас летать на гробах!
Эта фраза вышла наивному Герою Советского Союза боком: в апреле 1941 г он был арестован, а в октябре, когда уже вся страна содрогалась от боли начавшейся войны, опытного летчика-истребителя расстреляли в Куйбышеве вместе с его женой, бывшей замкомандира авиаполка Марией Нестеренко...
Но пока было мирное время. Лилька жила под постоянным прицелом НКВД. За ней приглядывали, к ее разговорам внимательно прислушивались. Однако прицепиться было не к чему: Лилька выросла типичной комсомолкой 30-х годов, свято верившей в партию большевиков и ее великого вождя товарища Сталина. Со временем боль от ареста отца притупилась, ушла куда-то вглубь. Девушка несколько успокоилась, ожила, вновь стала той шустрой и веселой хохотушкой, которую знали когда-то ее приятели. Училась своему делу и учила других, истово выступала на комсомольских собраниях – славила руководителей партии и лично товарища Сталина, клеймила позором лентяев и предателей, распевала бодрые советские песни. В свободное время крутила романы, сводя с ума окружавших ее парней. К двадцати годам Лилька из нескладной девчушки превратилась в роскошную маленькую женщину, мимо которой не мог пройти спокойно ни один уважающий себя мужчина. А ее задорный нрав и природная кокетливость притягивали даже тех, кто по возрасту или семейному положению уже и думать не смел о романе с юной шалопайкой.
И вот все разом кончилось. Дико завыли сирены, по темным небесам зашарили зыбкие клинки прожекторных лучей. Воздух наполнился ревом моторов, визгом падающих бомб, треском пулеметных очередей. В эфире зазвучала вызывающая мороз по коже песня "Вставай, страна огромная..." И страна действительно вставала. Из Калинина и через Калинин на запад катили эшелон за эшелоном, под завязку набитые людьми, пушками, танками. Эшелоны уходили один за другим, и не возвращались – будто их, словно дрова, в печь бросали... А радио вещало трубным голосом Левитана страшное – лучше бы и не слушать: "Сегодня, после тяжелых, кровопролитных боев, наши войска оставили город Минск... Смоленск... Таллин... Ригу... Одессу... Киев..."
Пылала русская земля. Стонала под сапогами захватчиков. Жалкие остатки разбитых наголову частей Рабоче-Крестьянской Красной Армии откатывались назад, на восток, отплевываясь от наседающего немца редким свинцом, судорожно цепляясь – в тщетных попытках удержаться – за каждый пенек и кустик.
А в воздухе вообще творилось невообразимое. Поджарые Мессершмитты заполонили собою все советское небо, полностью захватив господство в воздухе. Они перемалывали огнем пулеметов армады наших бомбардировщиков, проходясь трассами по тучам русских самолетов, словно бензопилой по роще – только щепки во все стороны летели. Жутко было. Страшно. И стыдно. Столько готовились. Столько машин понастроили. И вот гибнут те машины десятками, сотнями, тысячами. В пламени своем на тот свет летчиков обученных уносят. А немецкие "худые" кружатся вокруг падающих "Эсбэшек", "Чаек" и "Ишачков", будто осы, и жалят смертельно – наповал!
В первые же дни войны опустел калининский аэроклуб – всех курсантов подчистую на фронт забрали. Только набрали новых, только начали обучение – и тех тут же на фронт загребли. А за курсантами и инструкторов на запад погнали – не до обучения новичков сейчас, тут хоть бы один лишний денек продержаться...
И осталось в калининском аэроклубе всего несколько человек: очкастое начальство, суровый энкавэдэшник да пара инструкторов, которых из-за их принадлежности к слабому женскому полу на фронт не взяли.
Только Лильке обидно было, что ее не взяли. Ох, и пожалела она в те дни о том, что девкой родилась!.. Ведь она же – готовый летчик! У нее 100 часов самостоятельного налета! Конечно, это не ахти сколько: говорят, у немцев новичка в бой пускают только, если он налетал не меньше 400 часов. Но ведь и ее 100 часов не чета тем 6 – 8 часам, что успели провести в воздухе калининские курсанты, прежде чем их бросили в мясорубку воздушных боев...
В общем, не сдержалась Лилька. Пошла она к своему очкастому начальству, на стол перед ним рапорт с просьбой об отправке на фронт брякнула. Очкастый только засуетился, на сурового особиста оглядываться стал. Особист листок к себе пододвинул, долго изучал. Потом стальные свои глаза на Лильку поднял:
– Нет, Лидия. На фронт я отправить тебя не могу. Там мужики воюют. А ты – того... противоположного полу. Да и с отцом у тебя, прямо скажем... непорядок.
– Да я же... За Родину, за товарища Сталина!.. – засуетилась Лилька. – Я ведь не на курорт прошусь. Я – кровью искупить...
– Ну, ну... Успокойся. Я тебе верю. Три года тебя изучал! Но на фронт послать не могу – тебя же ни один полк не примет. Так что, Литвяк, иди. Набирай новых курсантов, учи их летать...
– И пойду! – взъярилась Лилька. – Только своей мысли не оставлю. Буду вас и дальше заявлениями о посылке на фронт бомбардировать...
– Пиши, пиши... – ядовито прошипел очкастый. – Если больше делать нечего, почему бы и не писать? Бумага – она все стерпит...
Теперь каждое утро для Лильки начиналось с одного и того же: проснувшись и умывшись, она прямым ходом направлялась прямо в здание управления клубом, где смачно хлопала на стол перед матерящимся и плюющимся начальством очередной рапорт с просьбой об отправке на фронт, написанный накануне вечером. А потом, не слушая нотаций и нравоучений очкастого, гордо поворачивалась и шла на поле – учить летать очередных курсантов с тощенькими мальчишечьими шеями...
И эта настырная, упрямая целеустремленность Лидии в конце концов подействовала! Как-то осенью суровый особист вызвал Лильку к себе в кабинет. Ее очередным заявлением перед носом помахал:
– Значит так, Литвяк. Под Саратовом формируется женский истребительный полк противовоздушной обороны. Мужиков на фронте не хватает, потому тыловые объекты теперь бабы защищать будут. Только и там – не сахар. Саратовские заводы немцам очень приглянулись. Они туда то и дело своих разведчиков гоняют. Похоже, что предстоят этому женскому полку в будущем драки серьезные. Ну что, пойдешь? Я тебе характеристику хорошую дам.
– Пойду! – обрадовалась Лилька. Пусть – тыловой объект, но ведь полк-то – боевой! Сегодня – Саратовское ПВО, а что завтра будет – никто не знает. Может быть, и на фронт попасть придется...

6.

Саратовский женский полк ПВО формировался из таких же инструкторов авиаклубов, каким была и Лиля. Так что все там были на равных. К тому же девушки – народ сугубо штатский – никак не могли привыкнуть к армейской дисциплине и не понимали, почему два кубика на голубой петлице Лерочки Хомяковой ставят ее выше Катеньки Будановой, у которой на такой же петлице целых четыре треугольничка! Поэтому – от греха и ссор подальше – жили девчонки в полку дружной артелью, не считаясь со званиями и должностями. И приказы у них не отдавались, а предлагались:
– Раечка, солнышко, сходи, пожалуйста, на кухню – сегодня твоя очередь картошку чистить...
И Раечка шла, и чистила эту треклятую полусгнившую картошку – не потому что получила приказ, а потому что так надо, потому что сегодня действительно ее очередь, потому что если не она, то кто же это сделает?
Точно так же девочки и летали:
– Лилька, радость моя, ты не забыла – сегодня твое дежурство... Будь добра, к восьми вечера приди на "взлетку". И, если можешь, не слишком опаздывай...
И Лилька к восьми вечера спешила на "взлетку", как на свидание. Но разве бывают свидания, на которые девушки бы не опаздывали? Хотя Лилька искренне старалась прийти вовремя. А если и запаздывала, то не более, чем на две-три минуты – на большее время задерживаться было нельзя. Тогда "свидание" сорвется: девчонки улетят без тебя, а тобою займется человек со знакомыми еще с Херсона и Калинина краповыми петлицами. Ох уж эти краповые петлицы... Они вездесущи! Где бы ты ни оказалась – в строю, в клубе, в столовой – везде эти петлицы преследуют тебя, везде они рядом. И изучающе рассматривают, слушают, о чем ты говоришь...
Но в воздухе – в черном ночном небе – этих краповых петлиц нет. Они остаются внизу, на земле, дожидаться Лилькиного возвращения. И здесь Лилька свободна и не подконтрольна никому. Кроме самой себя. Кроме своего дела, ради которого исписала в Калинине столько бумаги...
А ночи саратовские становились все тревожнее и тревожнее. То и дело над тыловым городом ноюще начинали завывать чужие моторы. То и дело в ослепляющих клинках прожекторных лучей промелькивали черные разлапистые силуэты немецких разведчиков. И выли тогда внизу пугающе сирены воздушной тревоги, и неслись со всех направлений в сторону растворяющегося в темноте Дорнье или Юнкерса советские Яки. А в их стылых неотапливаемых кабинах зябли, дрожа от зимнего высотного мороза, совсем еще юные девчонки. Девчонки, которым бы сейчас на танцы да на свидания бегать, а не высматривать в свистящем мраке черный борт немца, готовый плеснуть в тебя горячей струей гибельного свинца...
Только разве легко найти маленький черный самолетик в огромном черном небе, особенно если у тебя нет никакого оборудования для его обнаружения? И девчонки возвращались на аэродром, плача и по-детски неумело ругаясь на проклятого фашиста, который опять ускользнул восвояси безнаказанно. Но еще обиднее им было, когда немец прилетал днем и нагло фотографировал саратовские объекты прямо под носом у девушек. А потом, будто что-то вспомнив, торопливо удалялся за облака, стремительно и гордо отрываясь от карабкающихся за ним в недосягаемую высь не рассчитанных на полеты на больших высотах "ястребков"...
Такая служба Лильку не удовлетворяла. Это что же такое творится?! И это – война? А где же стремительные самолеты, где ожесточенные бои и победы над подлым врагом, пришедшим на мою землю? Да под этим Саратовом можно просидеть всю войну, и не сбить ни одного фашистского гада!
Лерочка Хомякова на реплики Лильки реагировала рассудительно:
– И чего ты, Лиль, злишься? Рано или поздно будет и на нашей улице праздник. Вот улучшат конструкторы наши самолеты, чего-нибудь на них такое поставят, чтобы фрицев ночью видеть и на больших высотах можно было летать… И тогда мы врежем фашисту... Ох, врежем!
Но Катюша Буданова в этих спорах поддерживала Лилю:
– Пока мы этого дождемся, война кончится! А нам сейчас врага бить нужно. Сейчас, понимаешь ты, а не потом... Чтобы победа наша вот этими самыми руками сделана была, а не чьими-то другими... Нет, девчонки. Нужно проситься на фронт!
И девчонки вновь и вновь после безрезультатных полетов садились за стол и царапали обслюнявленными химическими карандашами очередные заявления об отправке их на передовую. Хоть в какую угодно часть. Хоть на какую угодно технику. Хоть в бомбардировщики, хоть в разведчики – лишь бы бить врага. Лишь бы иметь возможность выцарапать немцу его бесстыжие глаза, лишь бы вцепиться ему зубами в глотку... За наших погибших солдат, за наших убитых сестер и матерей, за нашу искалеченную и исковерканную жизнь...
Ярость и ненависть этих вчерашних девочек к немцам была неимоверной. Они видели, как то к одной, то к другой их подруге приходили с фронта похоронки на родных и близких. Им показывали хронику, снятую в освобожденных от фашистов районах, где беспощадный объектив кинокамеры выхватывал из заснеженной грязи груды замороженных трупов стариков, женщин и детей. На них смотрели со всех стен раздирающие душу плакаты "Родина-мать зовет!", а со страниц газет симпатичный Костя Симонов в своем новом произведении "Если дорог тебе твой дом" призывал убивать, убивать и убивать врага... И девчонки рвались на фронт, не удовлетворяясь уже своей ролью часовых тылового неба. Они хотели добиться победы – сами! "Если не я, то кто же"? Этот принцип был основным в то далекое, тяжелое и героическое время. Именно он заставлял девочек мириться с жутко грубой армейской формой, ничуть не подходящей для их хрупких фигур, именно он заставлял их терпеть стальной капкан дисциплины, чистить картошку, когда глаза слипаются от усталости, подниматься в морозное небо навстречу смерти, такой вероятной для летчиков даже в тылу...
И вновь девчонки добились своего. В августе 1942 года восемь летчиц Саратовского женского полка, среди которых были и три неразлучные подружки – Лиля Литвяк, Катя Буданова и Раечка Беляева – получили направление на фронт!