III. Григорий Николаевич Журавлев родился в крестьянской семье за четыре года до отмены крепостного права. Врождённое уродство лишило его рук, и ноги были рудиментарными ("так же загнутыми за спину" - из воспоминаний старожилов села). Однако, соседи не видели его слез, не слышали жалоб. Из дому на солнышко выносил его старший брат Афанасий, смастеривший подставку, на которую опирался несчастный. Кто учил мальчика рисовать, от кого он перенял иконописное ремесло, не вполне ясно. Возможно, это заслуга семьи или наставника-иконописца. Известно, что в доме была много лет иконописная мастерская, в которой Григорий написал почти все свои иконы. Говорят, он с детства рисовал животных, зажимая в зубах карандаш, а однажды изобразил на холсте односельчанина – старика Галкина. В 1880 году Григорий с отличием закончил экстерном Самарскую мужскую гимназию. По-видимому, тогда и была создана его мастерская. Григорий писал образа, а Афанасий растирал краски, готовил доски, наносил пунктиром сюжеты. Быть может, в то время они и придумали интригующую подпись для икон Журавлёва.
В июле 1885 года Григорий написал славянских первоучителей Кирилла и Мефодия. В тот год намечалась закладка утёвской церкви. Собравшиеся в селе иерархи заметили необычного мастера. Храм освятили через семь лет. На этот раз приехавшим иерархам открылась выполненная безруким мастером живопись в иконостасе и на стенах внутри храма. К тому времени он уже написал икону «Вседержителя» ( 1886), с которой я начал этот рассказ, и «Избранных святых» (1889), достигших туманной столицы. Шедеврами считались его работы для кафедрального собора и для иконостаса Покровской церкви Самары.
Обездоленный природой, с трудом превозмогавший физические страдания, он стал счастливым художником, добившимся признания и известности. В начале века он был приглашен в столицу и удостоен высочайшей аудиенции. Царь назначил ему пожизненную пенсию в размере 25 рублей золотом и приказал самарскому губернатору выдать два конных выезда – зимний и летний.
О том, как Григорий гонял по степи в дарованных упряжках, лихо щёлкая зажатым в зубах хлыстом, сельские старики любят рассказывать до сих пор. Увечный крестьянин, персональный царский пенсионер умер от горловой чахотки за год до февральской революции. Для обласканного монархом иконописца это было своевременным, а потому великодушным подарком судьбы.
Икону Вседержителя, покрытую полукилограммовым серебряным окладом, я передал музею изобразительных искусств. Для научного паспорта приложил к ней подробную историческую записку и репродукции из переписки с Даниловым. Такие же репродукции выслал Самарскому историко-краеведческому музею. Оказалось, что неприветливый и осторожный Данилов скончался, оставив собранные иконы жене. В письме, полученном из музея, была и добрая весть: югославы вернули России икону, найденную реставратором Каймаковичем.
Из множества собранных мной материалов о живописце наиболее интересным казался портрет Григория Журавлева. Простое лицо, открытый взгляд, рот «горсточкой». Рефлекторное напряжение губ, способных придавать зажатой в них кисти неуловимые безошибочные движения. Рассказывают, что цепкими своими губами Григорий без посторонней помощи зажигал спичку и ухитрялся прикуривать от нее.
В доме Данилова после смерти его жены юные краеведы нашли только любительские снимки и письма. Пропала даже фотография иконы, прозванной Утёвской Мадонной, а сама доска чуть раньше бесследно исчезла из другой семьи, в которой хранилась. Краеведы рвались в погоню, но для розыска им нужна была фотография. Я отправил им фоторепродукцию, присланную мне в свое время бывшим директором их школы.
Тем временем прояснялось местонахождение новых для меня работ Журавлева – «Николая Чудотворца», «Александра Невского», «Огненного вознесения пророка Илии» богородицы «Благоуханный Свет».
«Николай», написанный в начале века, поступил в Эрмитаж из Музея этнографии народов СССР. Бронзированный фон иконы с неглубоким резным орнаментом свидетельствовал, что братья владели резьбой по левкасу. Интернет сообщал о других двух иконах и об утёвской экспедиции самарских студентов во главе с преподавательницей, искренне увлеченной талантом Григория Журавлева (кстати сказать, супругой знакомого мне доцента языкознания). Сообщалось так же, что икона «Кирилл и Мефодий» перенесена в Музей церковной истории. Возможно, с появлением музея поиски произведений утёвского мастера станут професиональными и последовательными.
Луганский парень Владислав Титов, лишившись рук, тоже научился писать зубами, но написал не икону, а книгу «Всем смертям назло. В ней я встретил фразу, под которой несомненно подписался бы и Григорий Журавлев: «Человек, не украсивший этот мир доброй работой, исчезает в небытие, ибо ничего не оставляет после себя».


© Евгений Девиков, 1995