II. Пока собирался ехать в Утёвку, сообщили из Ленинграда, что сотрудники Музея истории религии и атеизма обнаружили в фондах икону «Избранные святые» – доска размером 45 на 44 сантиметра, написанная Журавлевым в 1889 году. На тыльной части доски надпись указывала имя автора и способ, каким он писал икону. Заканчивалось сообщение обычным музейным присловьем: «сведениями о живописце музей не располагает».
Связался с сотрудницей музея и просил, чтобы описала находку. В очередном письме пришёл из музея комментарий специалиста: «Икона представляет интерес для музея по причине необычного способа её создания, но любопытна и по содержанию. Судя по составу святых, она написана в память о спасении императора Александра III с семьёй при крушении царского поезда на станции Борки 17 октября 1888 года. Изображённые в центре Николай Чудотворец, Мария Магдалина и Александр Невский соименны царской семье, – её покровители. Память остальных – Осии пророка, Андрея Критского, Косьмы и Дамиана – отмечалась 17 октября, то есть в день железнодорожной аварии. Икона выполнена профессионально в живописной манере и в стиле времени. Композиция не совсем обычная, но интересная: святые как бы возникают из гирлянды облаков».
Уместно было бы сказать в связи с этим эпизодом, что существует непрофессиональное, даже абсурдное мнение, будто бы Журавлёв в честь счастливого избавления от смерти Романовых изобразил на одной иконе портреты спасшихся при крушении царского поезда близ станции Борки. На самом же деле иконописец написал не портреты, а описанную здесь икону «Избранные святые» (1889).
На просьбу прислать фотокопию этой иконы музей атеизма ответил уклончиво, дескать, оформляйте заказ, но мы не представляем, как можно воспользоваться изображением иконы вне религиозной цели. А в ответ на сделанный мною заказ пришло очень строгое письмо от дирекции: «В связи с Вашим заказом возникли сомнения, ибо предоставляя фонды для публикаций, музей обеспокоен их правильным идеологическим использованием, тем более, что интересующая вас вещь имеет культовый характер и создана для прославления монархии». Пришлось звонить заместителю директора по режиму (это была номенклатура КГБ), убеждать, что в мои планы не входила пропаганда религиозных (тем более монархических!) взглядов с помощью фотокопии иконы. Однако, дирекция требовала письменных заверений, и лишь через три месяца после моего клятвенного письма пришла бандероль с фотографическим изображением иконы.
Появилась надежда и на другие находки. Я продолжал веером посылать напоминания и новые запросы: в Эрмитаж, Русский Музей, Третьяковскую Галерею, в другие крупные музеи страны, но ниоткуда не было вестей ни о Григории Журавлеве, ни об его иконах . Оставалась последняя надежда ехать к Кузьме Емельяновиче Данилову и на месте опрашивать оставшихся в живых старожилов. Итак, я отправился в Утёвку.
В Самаре я договорился с директором областного музея, что он пошлёт в Югославию официальную просьбу о возвращении на родину иконы «Кирилл и Мефодий». Кстати сказать, дипломатические переговоры с доцентом о возврате Данилову фотокопии этой иконы оказались напрасными.
В селе Утёвке краевед Данилов принял меня, сидя на верхней ступеньке собственного крыльца, оперевшись широкой спиной на дощатое полотно прочно затворённой двери. Он явно не собирался пускать в дом кого бы то ни было. Я напомнил, что приехал по договоренности с ним посмотреть на собранные им иконы крестьянина Журавлёва. Он крикнул жене, чтоб она поочерёдно выносила. Дверь приоткрылась, и из полумрака сеней женщина через плечо мужа стала передавать по одной иконе и тут же забирать их у меня. К полудню церемония осмотра икон закончилась. В коллекции Данилова не оказалось ни одной иконы, подписанной этим мастером. И я спросил, почему он решил, что их написал Журавлев. «А больше некому», – ответил хозяин, поднимаясь, чтобы запереть за мной калитку.
Замечу в скобках, что по моим приблизительным данных на местном иконописном рынке в конце XIX веке конкурировали не менее полудюжины иконописцев.
Близ дома Данилова на улице меня дожидался старик, бывший чапаевец ­ дед Олег, приведший меня сюда ещё утром от автостанции. Теперь он вёл меня по адресам, где сохранились иконы, ещё не отданные краеведу. В пути он показал мне взятую дома старинную книжицу, а в ней жирно отчёркнутую строку. Епархиальные ведомости сообщали, что безрукий сельский иконописец Журавлев выполнил для кафедрального собора икону «Огненное вознесение Илии пророка». Это была новость, открывавшая ещё одно направление поисков сведений об иконописце и его работах.
В селе уже знали, что к Данилову приехал издалека человек, но на порог его не впустили. Может быть, поэтому всюду приветливо разговаривали со мной, охотно показывали иконы. И снова среди них я не нашёл ни одной, подписанной пометой, характерной для Журавлёва.
Сегодня Московский патриархат организует туристические поездки на родину этого живописца. За 180 рублей поведут к дому его родителей, к церкви, где были его иконы, покажут недавно поставленный крест на могиле. А в то лето мы со старым чапаевцем потоптались возле зернохранилища, устроенного в полуразрушенном храме, постояли над вытоптанной могилкой Журавлёва у северной стены близ алтарной апсиды и расстались. Увозил я рассказы старожилов, слышанные ими от родителей, а теми - от своих матерей и отцов. Описание судьбы иконописца укладывалось в небольшую страничку текста.

(Следующий отрывок - за римским номером II)
© Евгений Девиков, 1995