Горечь



...Потом она стала даже оставлять машину у работы – брала такси или ехала городским транспортом – боялась, что не совладает с чувствами – попадет в аварию.
Но и это не помогало – авария ей мерещилась все равно – мокрая дорога, жуткий скрежет, стекло, словно подернутое изморозью мелких трещин, кровь…Это видение отравляло её тайное горькое счастье - эти свидания по вторникам и пятницам – муж в эти дни ходил в спортзал, и она могла задерживаться часа на два-три.
Она не боялась смерти, она боялась посмертного позора – живое воображение несостоявшейся художницы угодливо представляло ей картинку – муж, только вышедший из душа, с мокрыми волосами, отвечает на звонок – Да, моя…Что? Где?...Нет, не может быть, она мне звонила полчаса назад, говорила, что в магазине очередь… Да, конечно, приеду…Вы говорите, на Пулковском шоссе? Едва попадая в рукава куртки, он выбегает из дома, едет в больницу, она без сознания…Его мучительные раздумья в коридоре, во время операции, про то, что она могла делать в такси на Пулковском, если живут они на противоположном конце города, и почему такси, и где ее машина…Несколько часов ожидания, он боится выйти покурить, пропустить, потом все-таки срывается, и курит в две затяжки сигарету, несется назад с потерянным черным лицом. Потом выходит врач – усталый и злой, и по его глазам он все понимает, и судорожно плачет. Она закрывает глаза, представляя себе плачущего мужа – широкие плечи, лицо закрыто ладонями – она так любит его большие добрые руки, господи, за что мне эта мука, зачем ты все так устроил – у вас можно курить, спрашивает она таксиста. Тот кивает - окно опустите. Она нажимает на кнопку, в салон попадают капли дождя, она курит – сигарета горчит – ей все в последнее время горчит – и кофе, и чай, ей даже поцелуи горчат – а мучительные картины продолжают разворачиваться в ее воображении. Похороны, осунувшийся муж, сын Митя с заплаканным испуганным лицом, подруги все в черном – Алка вечно в черном, она всегда словно на поминки идет – говорит, что в черном видят не одежду, а ее - мама сидит с каменным лицом, ни к чему не прикасается. Вся квартира полна сослуживцев, друзей и соседей. – А что она там делала-то? Куда ехала? – Не знаю – Андрей говорит, машина у работы стоит – Да она в тот день вроде ушла раньше…
Муж много курит, машинально поднимает тосты – он смотрит на ее портрет – черный креп наискосок – перед ним –стопка с водкой, с кусочком черного хлеба. Он знает, он уже все понял – в телефоне звонки с одного и того же номера, и таксист – он выжил и рассказал, где он забирал ее, и мужчину, который ее провожал, описал тоже - среднего роста, серый плащ, слегка лысоват. Поэтому смотрит на ее портрет…ужасно смотрит, с презрением и недоумением.
Она доезжает до своей машины, пересаживается и дальше уже едет сама – до дома недалеко – совсем рядом – надо только не забыть в супермаркет – она же звонила, говорила, что там.
И все равно – через два дня она снова спешит на свидание, молодея лицом, зеленея глазами, словно девочка, да она и выглядит как девочка – тоненькая, гибкая, с короткой мальчишеской стрижкой и сочными от природы губами – никакой помады не надо. Она снова летит на встречу, потому что такой вот крутит ее вихрь – как можно его остановить, если ждут ее любимые глаза, родной голос и смех, и его руки, такие сильные, черт, как же она любит его руки, сильные и чуткие. Она едет к нему, становясь невесомой от скорого счастья, предвкушая два или три часа полного погружения в иное пространство, где нет ни мужа, ни работы, ни отметок сына, ни домашних ужинов, где она никому не подруга и никому не жена – просто счастливая преступница.
А потом, цепенея от стыда и ужаса, она, заметая следы и меняя машины, словно шпионка или авантюристка, едет домой, поспешно стирая в памяти телефона свои и его вызовы, боясь смотреть на дорогу, на эту скользкую дорогу под колесами чужой машины, и жалеет, что так нервничала от возможного разоблачения потом, когда уже ничего уже нельзя будет изменить или объяснить, что нервничала так, что даже долгожданные поцелуи так горчили – как дешевые сигареты и плохой кофе.
- Это надо прекращать, это надо прекращать, - говорит она сама себе, сама не зная о чем.
- Что? – спрашивает водитель?
- Нет, нет, это я не вам, - отвечает она.


- Рак, у нее, оказывается, был рак. В неоперабельной стадии. Она не жаловалась в последнее время? – говорит врач, стоя в больничном коридоре ее мужу.
- Она… - тяжело подбирая слова, отвечает Андрей, - нет, не жаловалась. Она в последнее время просто летала, была такая счастливая. – И гулко плачет, закрыв лицо руками.

На поминках он держит стопку в трясущейся мелкой дрожью руке:
- Марина была…Марина была идеальной женой и матерью. Самой лучшей. – не чокаясь, выпивает горькую водку и смотрит с любовью на ее портрет, перетянутый черной лентой – на фотографии она озорно смеется – просто девчонка, счастливая девчонка.

(c) strogaya_anna