• Авторизация
Дневник Арт_Калейдоскоп Лента друзей - Дневник - Полная версия ЮРИЙ_КОСАГОВСКИЙ (Арт_Калейдоскоп)


некоторые письма Бетховена 22-01-2018 19:41 к комментариям - к полной версии - понравилось!


 

 
письма Бетховена
БЕТХОВЕН- (387x480, 213Kb)
 
 
-=-
Письмо Бетховена Вегелеру 
Вена, 16 ноября 1801 года
 
Мой добрый Вегелер, благодарю тебя за новое доказательство твоей заботливости, тем более что я так мало ее заслужил. Ты хочешь знать, как я себя чувствую и не нуждаюсь ли я в чем-нибудь. Хотя мне и не очень приятно говорить на эту тему, все же с тобой я делаю это охотней, чем с кем-либо другим.
Вот уже несколько месяцев Веринг накладывает мне нарывные пластыри на обе руки... Это очень неприятное лечение, после которого я всякий раз на день, на два лишаюсь способности двигать руками, не говоря уже о болях. Правда, надо сказать, что шум у меня в ушах немножко поубавился, гудит не так сильно, как прежде, особенно в левом ухе, с которого и началась моя глухота; но слух мой по сей день нисколько не улучшился; боюсь, не стало ли с ним еще хуже. С животом теперь полегче; в особенности если я несколько дней подряд принимаю теплые ванны, — после этого дней восемь-десять я чувствую себя вполне сносно. Изредка принимаю что-нибудь крепительное; начал по твоему совету ставить на живот припарки из трав. О душах Веринг и слышать не хочет. Вообще говоря, я им не очень доволен. Он чересчур небрежен и недостаточно внимателен для такого рода болезни. Если бы я сам к нему не пошел, — а ходить мне к нему очень трудно, — он обо мне и не вспомнил бы. Какого ты мнения о Шмидте? Я не люблю менять врачей, но мне кажется, что Веринг, главным образом, практик и недостаточно обновляет свои знания чтением. Шмидт в этом отношении представляется мне совсем другим человеком и, может быть, отнесся бы к моей болезни не столь небрежно. Рассказывают всякие чудеса о гальванизме. Что ты об этом скажешь? Один доктор рассказывал мне, что он видел глухонемого ребенка, которому вернули слух, и еще одного человека, который семь лет был глухим и вылечился. А я как раз слышал, что твой Шмидт занимается такими опытами.
Мне сейчас снова живется немножко повеселей; я больше общаюсь с людьми. Ты не можешь себе представить, какую одинокую и тоскливую жизнь вел я последние два года. Мой недуг всюду стоял передо мной, словно призрак, я избегал людей и, наверно, всем казался человеконенавистником, а ведь это так непохоже на меня. Перемену, которая совершилась со мной, произвела милая, прелестная девушка: она любит меня, и я ее люблю. И вот после двух лет — снова несколько счастливых минут. Первый раз в жизни я чувствую, что брак может принести счастье. К сожалению, мы с ней принадлежим к разным кругам. И сейчас, сказать по правде, я бы не мог жениться: мне надо еще как следует побороться. Если бы не мой слух, я бы уж давно объехал полсвета. И я должен это сделать. Для меня нет большего счастья, как заниматься моим искусством и показывать его людям. Не думай, что я чувствовал бы себя счастливым у вас. Кто теперь мог бы сделать меня счастливым? Даже ваша заботливость была бы мне в тягость, каждую минуту я ловил бы сострадание на ваших лицах и чувствовал бы себя еще более несчастным. Чудесные места моей родины! Что меня привлекало к ним? Надежда добиться лучшего положения; и я этого достиг бы, если бы не моя болезнь. Ах, если бы я освободился от нее! Я бы весь мир заключил в объятия! Молодость моя, я это ясно ощущаю, только что началась. Ведь у меня всегда было слабое здоровье! С некоторых пор мои физические силы наряду с духовными растут, как никогда. С каждым днем я все ближе и ближе к цели, я уже нащупываю ее, хотя еще и не могу определить. Только в таких мыслях твой Бетховен и может жить. Мне не надо никакого отдыха! Единственный для меня отдых — сон. И я чувствую себя просто несчастным, что должен теперь уделять ему больше времени, чем прежде. Если бы мне только — хоть наполовину! — освободиться от моего недуга! Вот тогда полноценным, возродившимся человеком я примчался бы к вам, и мы скрепили бы наши прежние дружеские узы.
Вы должны видеть меня счастливым, таким, каким мне положено быть в этой жизни, а не несчастным, нет! Это для меня невыносимо! Я схвачу свою судьбу за глотку! Ей не удастся сломить меня. Ах, как прекрасно было бы прожить тысячу жизней! Что же до спокойного существования — нет, я чувствую, что я для него не создан.
Тысячу добрых пожеланий Лорхен.
.............................................
Ты ведь меня немножко любишь, не правда ли? Так не сомневайся же в моей привязанности и дружбе.
 
Твой Бетховен
-=-
К БЕССМЕРТНОЙ ВОЗЛЮБЛЕНОЙ
Письмо представляет собой состоящий из трех частей текст, написанный карандашом на 10 страницах:
 
Страницы 1-4:
 
«6-го июля, утром.
Ангел мой, жизнь моя, мое второе я - пишу сего­дня только несколько слов и то карандашом (твоим) - должен с завтрашнего дня искать себе квар­тиру; как это неудобно именно теперь. -3ачем эта глубокая печаль перед неизбежным? Разве любовь может существовать без жертв, без самоотверже­ния; разве ты можешь сделать так, чтобы я всецело принадлежал тебе, ты мне, Боже мой! В окружающей прекрасной природе ищи подкрепления и силы поко­риться неизбежному. Любовь требует всего и имеет на то право; я чувствую в этом отношении то же, что и ты; только ты слишком легко забываешь о том, что я должен жить для двоих, - для тебя и для себя; если бы мы совсем соединились, мы бы не страдали, ни тот, ни другой. - Путешествие мое было ужасно: я прибыл сюда вчера только в четыре часа утра; так как было слишком мало лошадей, почта следовала по другой дороге, но что за ужасная дорога! На последней станции мне советовали не ехать ночью, рассказывали об опасностях, которым можно подвергнуться в таком-то лесу, но это меня только подза­дорило; я быль, однако, неправд: экипаж мог сло­маться на этой ужасной проселочной дороге; если бы попались не такие ямщики, пришлось бы остаться среди дороги. - Эстергази отправился другой обыкновенной дорогой на восьми лошадях и подвергся тем же самым неприятностям, что я, имевший только 4-х ло­шадей; впрочем, как всегда, преодолев препятствие, я почувствовал удовлетворение. Но бросим это, перейдем к другому. Мы, вероятно, вскоре увидимся; и сегодня я не могу сообщить тебе заключений, сделанных мною относительно моей жизни; если бы серд­ца наши бились вместе, я бы, вероятно, их не делал. Душа переполнена всем, что хочется сказать тебе. Ах, бывают минуты, когда мне кажется, что язык наш бессилен. Развеселись, будь по-прежнему моим неизменным, единственным сокровищем, как и я твоим, об остальном, что должно с нами быть и будет, позаботятся боги.
Твой верный Людвиг.»
 
Страницы 4-7:
 
«В понедельник вечером, 6-го июля.
Ты страдаешь, ты, мое сокровище! Теперь только я понял, что письма следует отправлять рано утром. Понедельник, четверг - единственные дни, когда поч­та идет отсюда в К. Ты страдаешь; ах, где я, там и ты со мной; зная, что ты моя, я добьюсь того, что мы соединимся; что это будет за жизнь!!!! Да!!!! без тебя же буду жить, преследуемый расположением лю­дей, которого я, по моему мнению, не заслуживаю, да и не желаю заслуживать; унижение же одного человека перед другим мне тяжело видеть. Если же взгляну на себя со стороны, в связи с вселенной, что значу я? Что значит тот, кого называют самым великим? Но в этом-то сознании и кроется божествен­ная искра человека. Я плачу, когда подумаю, что ты не раньше субботы получишь весточку от меня. Как бы ты ни любила меня, я все-таки люблю тебя сильнее; будь всегда откровенна со мной; покойной ночи!­ Так как я лечусь ваннами, я должен вовремя идти спать (здесь три или четыре слова зачеркнуты рукою Бетховена так, что их невозможно разобрать). Боже мой! чувствовать себя в одно время так близко друг от друга и так далеко! Не целое ли небо открывает нам наша любовь - и не так же ли она непоколебима, как небесный свод».
 
Страницы 7-10:
 
«Доброе утро, 7-го июля.
Здравствуй! Едва проснулся, как мысли мои летят к тебе, бессмертная любовь моя! Меня охватывают то радость, то грусть при мысли о том, что готовит нам судьба. Я могу жить только с тобой, не иначе; я решил до тех пор блуждать вдали от тебя, пока не буду в состоянии прилететь с тем, чтобы броситься в твои объятия, чувствовать тебя вполне своей и наслаждаться этим блаженством. К сожалению, это надо; ты согласишься на это тем бо­лее, что ты не сомневаешься в моей верности к тебе; никогда другая не овладеет моим сердцем, никогда, никогда. О, Боже, зачем покидать то, что так лю­бишь! Жизнь, которую я веду теперь в В., тяжела: твоя любовь делает меня и счастливейшим и несчастнейшим человеком в одно и то же время; в моих годах требуется уже некоторое однообразие, устойчивость жизни, а разве они возможны при наших отношениях? Ангел мой, сейчас узнал только, что почта отходит ежедневно, я должен кончать, что­бы ты скорей получила письмо. Будь покойна; только спокойным отношением к нашей жизни мы можем достигнуть нашей цели - жить вместе; будь покойна, ­люби меня сегодня – завтра - о, какое страстное желание видеть тебя - тебя – тебя, моя жизнь (почерк стано­вится все неразборчивее), душа моя – прощай - о, люби меня по-прежнему - не сомневайся никогда в верности любимого тобою Л.
Люби навеки тебя, меня, нас».
-=-
(1783-1815 г.)
 
1.
 
К курфюрсту Максимилиану-Фридриху Кельнскому
 
(Эта дедикация к сочинению “Три сонаты для фортепиано, составленные одиннадцатилетним Людвигом ван-Бетховеном и посвященные преосвященному архиепископу и курфюрсту Кельнскому Максимилиану-Фридриху, моему милостивейшему повелителю” — едва ли сочинена самим мальчиком. Но все же мы помещаем ее здесь, как забавный контраст к его собственным позднейшим отзывам относительно лиц высокопоставленных. Подлинный экземпляр этого сочинения находится у директора Франца Гаузера в Мюнхене.)
 
Высокочтимый!
 
С четырехлетнего возраста я предан музыке. Познакомившись так рано с милой музой, наполнившей мою душу чудными созвучиями, я овладел ею, и, как часто казалось мне, она, в свою очередь, полюбила меня. Теперь уж исполнился мне одиннадцатый год, а муза все продолжает шептать, в минуты, посвящаемые ею мне: “Попытайся-ка изложить письменно гармонии души твоей!” Возможно ли в одиннадцать лет, думал я, — стать автором? И что скажут на это представители искусства? Я был в смущении, но муза моя настаивала; я послушался и написал. [114]
 
Сиятельнейший, смею ли ныне повергнуть к подножию Твоего престола первые плоды юношеского труда? И смею ли я надеяться на поощрение снисходительным отцовским одобрением? О, да! С давних времен ведь находят в Тебе науки и искусства мудрого заступника и великодушного покровителя, под благосклонным отцовским попечением которого созревают восходящие таланты. Исполненный сей ободряющей надежды, осмеливаюсь предстать пред Тобою с этими юношескими попытками. Прими их как искреннейшее выражение детского почтения и обрати благороднейший, милостивый взор свой на их юного автора,
 
Людвига ван-Бетховена.
 
2.
 
К доктору Шаде в Аугсбурге.
Бонн, 15 сентября 1787 г.
 
Благороднейший и достойнейший друг!
 
Что Вы обо мне думаете — о том не трудно мне догадаться. Что Вы имеете основательную причину быть обо мне невыгодного мнения — тому не могу я противоречить, однако ж не желаю извиняться, пока не укажу на причины, по которым могу надеяться, что мое извинение будет принято. Я должен Вам сознаться, что со времени моего отъезда из Аугсбурга (Обратно в Вену, куда Макс-Франц отправил его для дальнейшего образования. Подлинник этого письма неизвестен. Впервые оно напечатано было в “Vossische Zeitung”, а затем в “Berliner Musikalische Zeitung” в 1845 г., № 34.) здоровье мое и настроение начали быстро ухудшаться; чем более приближался я к родному городу, тем чаще стал получать от отца письма с требованием — поскорее ехать, так как здоровье матери внушало опасения. Поэтому, несмотря на собственное нездоровье, я спешил чрезвычайно: желание еще раз повидаться с больной матерью устранило все препятствия и помогло мне преодолеть величайшие затруднения. Я застал ее еще в живых, но в самом жалком состоянии; у нее была чахотка и, после многих перенесенных болей и страданий, умерла она, наконец, около семи недель тому назад (17-го июля). Она была для меня такой доброй, любящей матерью, лучшей подругой! О, я был счастливейшим человеком тогда, когда [115] еще мог произносить дорогое слово мать, на которое всегда мне отзывались! И к кому могу я теперь обращаться с этим именем? К немым ее образам, которые носятся в моем воображении? С тех пор, как нахожусь здесь, грустное настроение преобладает во мне; все время я страдаю одышкой, и опасаюсь, что это может превратиться в чахотку. К этому еще присоединяется меланхолия, которая тяготит меня почти столько же, как и самая болезнь. Подумав о моем положении, Вы, надеюсь, простите меня за долгое молчание. Насчет трех карлсдоров, которые Вы, по своей чрезвычайной доброте и дружбе, одолжили мне в Аугсбурге, я принужден просить Вас — еще немного и великодушно повременить. Путешествие мое стоило дорого, а здесь не могу я ничем возместить этих расходов и не могу надеяться даже на самую малость. Судьба здесь, в Бонне, мне не благоприятствует. Простите, что я так долго задерживаю Вас своей болтовней; все это нужно было для моего извинения.
 
Прошу Вас не отказать мне и в будущем в Вашей драгоценной дружбе, так как для меня ничто так не желательно, как возможность хоть чем-нибудь оказаться достойным Вашего расположения.
 
С совершенным почтением
Ваш покорный слуга и друг
Людвиг в. Бетховен,
 
придворный органист.
 
3.
 
К курфюрсту Максимилиану-Францу.
 
(Подлинник находится в Рейнском архиве в Дюссельдорфе. Ответный рескрипт курфюрста последовал 3-го мая 1793 года.)
 
Просвещеннейший, Светлейший Курфюрст!
 
Милостивейший Государь!
 
Несколько лет тому назад Вашей Светлости угодно было уволить отца моего, придворного тенориста ван-Бетховена, в отставку и милостивым декретом назначить мне 100 талеров для прокормления, одевания и обучения моих двух младших братьев, равно как и для погашения долгов, сделанных отцом. [116]
 
Декрет этот хотел я представить в казначейство Вашей Светлости, но не сделал этого по настоятельной просьбе отца, так как все могли бы тогда считать его неспособным заботиться о своей семье; он обещал сам доставлять мне по 25 гульденов чрез каждые три месяца, что и было им всегда точно исполняемо.
 
Но, пожелав по смерти его (последовавшей в декабре прошлого года) представить вышеупомянутый декрет, я с ужасом заметил, что бумага эта была уничтожена отцом моим.
 
Почтительнейше прошу прощенья и умоляю Вашу Светлость о милостивом возобновлении этого указа и о предписании казначейству относительно выдачи причитающейся мне суммы за истекшие три месяца.
 
Вашей Курфюрстской Светлости покорнейший, верный и преданный
 
Люд. в. Бетховен,
придворный органист.
 
4.
К Леоноре фон-Брейнинг, в Бонне.
Вена, 2 ноября 1793 г.
 
Достопочтенная Элеонора!
 
Моя дорогая подруга!
 
Только по истечении почти целого года, проведенного мною здесь, в столице, посылаю Вам первое письмо, но уверен, что Вы все же постоянно вспоминаете обо мне. Неоднократно приходилось мне беседовать с Вами и Вашим милым семейством, хотя, весьма часто, не с тем спокойствием, какого я желал бы; так, например, во время рокового спора, которого никак не могу забыть и во время которого поступок мой представляется мне вполне достойным презрения. Но дело это прошлое, и я много заплатил бы, если бы в состоянии был совсем загладить мое тогдашнее, позорящее меня и совершенно противное моему характеру, обращение. Конечно, было не мало обстоятельств, которые уж раньше вызывали в нас враждебное отношение, и, как полагаю, главной помехой к взаимной гармонии нашей явились сплетни о том, что каждый из нас высказывал о другом. Каждый из нас думал во время спора, что говорит gо убеждению, между тем как это было лишь следствием внушенного нам гневного настроения, и [117] оба мы оказались обманутыми. Ваш добрый и благородный характер, моя милая подруга, ручается мне в том, что Вы уж давно простили меня. Но говорят, что чистосердечное раскаяние состоит в собственном сознании проступка, чего я и желал. Забудем же все это и выведем отсюда лишь заключение, что поспорившие друзья не должны прибегать к посредникам, а должны покончить все непосредственно между собою.
 
При сем посылаю мою пьесу, посвященную Вам [вариации Le vuol ballare], — к огорчению моему, не столь значительную по объему и не вполне Вас достойную. Меня принудили здесь издать это маленькое произведение, и я воспользовался случаем, чтобы представить Вам, моя достопочтенная Элеонора, доказательство моего к Вам почтения, дружбы, постоянной памяти о Вас и о Вашей семье. Примите эту безделицу от глубоко почитающего Вас друга. О, если она только доставит Вам удовольствие, то я буду вполне удовлетворен. В ней заключается для меня возрождение того времени, когда в доме Вашем я проводил лучшие дни моей жизни. Быть может, безделица эта и в Вас сохранит обо мне память до тех пор, пока я опять навещу Вас, что, конечно, не так скоро случится. О, какая радость ожидает нас тогда, моя милая! Вы найдете в Вашем друге веселого человека, в котором время и счастливые обстоятельства изгладили морщины, вызванные прошлыми неприятностями.
 
Если встретите Б. Кох [впоследствии графиня Бельдербуш], то прошу Вас сказать ей, что не хорошо с ее стороны вовсе не писать мне. Ведь я уже два раза писал ей; Мальхусу же [впоследствии министр финансов королевства Вестфальского] писал я три раза, и — никакого ответа. Скажите, что если ей писать не хочется, то пусть, но крайней мере, принудит к этому Мальхуса. В заключение моего письма, позволяю себе еще одну просьбу: я желал бы вновь иметь счастье получить жилет из заячьей шерсти, вязанный Вами.
 
Простите своему другу нескромную эту просьбу, она исходить из особенной склонности ко всем произведениям Ваших рук; сверх того, скажу Вам по секрету, что в основании этой просьбы заключается маленькое тщеславие: мне хотелось бы показать, что обладаю подарком от одной из лучших боннских девушек. Хотя у меня еще имеется первый жилет, подаренный Вами в Бонне, но он, благодаря новейшей моде, сделался уже настолько немодным, что я только могу хранить его в шкафу, как дорогой подарок от Вас. [118]
 
Велика была бы радость моя, если бы вскорости Вы осчастливили меня письмом. Если мои письма доставляют Вам удовольствие, то обещаю по возможности служить Вам ими, так как мне весьма приятно пользоваться всяким случаем, чтобы доказать Вам, насколько я
 
Ваш верный, Вас почитающий друг
 
Л. Бетховен.
 
P. S. Вариации покажутся несколько трудными, в особенности трели в Coda. Но это не должно Вас пугать. Они так написаны, что Вам следует только играть трель, остальные же ноты можете пропустить, так как они заключаются и в скрипочной партии. Никогда не мог бы я предполагать того, что теперь неоднократно приходится мне замечать в Вене: иногда, по вечерам, я фантазирую за роялем, а на следующий день кто-нибудь, подхватив значительную часть этих фантазий, уже щеголяет ими в рукописи (как, например, аббат Гелинек). Так как я предвидел, что-то же самое будет с этими вариациями, то решил предупредить такой случай. Сверх того, имел я в виду привести в смущение здешних учителей фортепиано, из коих некоторые — мои смертельные враги. Таким образом, хотелось мне также им отомстить, зная заранее, что в некоторых домах господам этим предложат мои вариации, при разыгрывании которых придется им довольно плохо.
 
Бетховен.
 
5.
К ней же.
 
(Подлинники этих двух писем, равно как и писем к доктору Вегелеру, хранятся у сына последнего, врача Вегелера, в Кобленце. Они опубликованы в “Биографических заметках о Людвиге Бетховене Wеgler'a и Ries'a” (Кобленц, 1838 г.) и в прибавлении к ним (Кобленц, 1845 г.).)
 
Чрезвычайно обрадовал меня прекрасный галстук Вашей работы. Подарок этот вызвал во мне грустное настроение, несмотря на удовольствие, доставленное мне самим предметом. Он возбудил во мне воспоминание о прошедшем времени, а великодушие Ваше пристыдило меня. Сказать по правде, [119] не думал я, что Вы еще считаете меня достойным Вашей памяти. О, если бы Вы могли быть свидетельницей моего вчерашнего настроения, то, наверно, не нашли бы преувеличенным того, что хочу я сказать Вам: память Ваша тронула меня до слез и сильно опечалила. Прошу Вас, несмотря на малость доверия, которого я в Ваших глазах заслуживаю, не сомневаться в том, моя подруга (дозвольте мне и впредь Вас так называть), что я сильно страдал и до сих пор страдаю, лишившись Вашего расположения. Вас и Вашу дражайшую мать я никогда не забуду. Вы ко мне были так добры, что потеря дружбы Вашей для меня не так скоро может быть возмещена; я глубоко сознаю, что мною потеряно и чем Вы для меня были. Но для выяснения всего этого пришлось бы возвратиться к сценам, о которых Вам неприятно было бы слышать, а мне напоминать.
 
В виде небольшого воздаяния за Вашу добрую обо мне память, позволяю себе послать Вам прилагаемые при сем вариации и рондо со скрипкой. Множество занятий не позволяют мне переписать давно обещанную Вам сонату. В моей рукописи она представляет собою лишь эскиз, вследствие чего списать ее, даже и такому молодцу, как сам Параквин [контрабасист в оркестре курфюрста], было бы не легко. Рондо можете дать переписать и затем возвратить мне партитуру. Это единственное, что я могу послать Вам из моих вещиц, которыми Вы более или менее могли бы воспользоваться, а так как Вы отправляетесь теперь в Керпен [где жил ее дядя], то, быть может, безделицы эти там доставят Вам некоторое развлечение.
 
Прощайте, моя подруга! Я не в состоянии Вас иначе называть, каково бы ни было Ваше ко мне равнодушие; все же будьте уверены, что я Вас и Вашу мать столько же почитаю, как и прежде. Если могу еще чем-нибудь доставить Вам удовольствие, то не пренебрегайте мною; в этом заключается для меня последнее средство выразить Вам благодарность за дружбу, которою я имел счастье пользоваться.
 
Желаю Вам счастливого пути; привезите обратно Вашу дорогую мать вполне здоровою.
 
Вспоминайте по временам,
глубоко Вас уважающего всегда,
 
Бетховена. 
 
6.
Любезный Шенк!
 
(Шенк, впоследствии прославившийся, как автор оперы: “Деревенский цирюльник” (“Dorfbarbier”), был некоторое время учителем Бетховена по композиции. Записка эта, вероятно, писана в июне 1794 г. Она впервые напечатана была в № 183 “Freischutz'a” (в начале 1837 г.), по смерти Шенка.)
 
Я не знал, что сегодня же придется мне уехать в Эйзенштадт. Охотно я еще с Вами побеседовал бы. Пока же будьте уверены в благодарности за оказанные мне услуги. Постараюсь, по мере сил, все для Вас исполнить. Надеюсь вскоре опять Вас видеть и вновь пользоваться драгоценным знакомством. Прощайте и помните хоть немного
 
Вашего
Бетховена.
 
7.
 
К доктору Вегелеру, в Вене.
 
(На просьбу мою, говорит Л. Ноль, о сообщении полного текста письма, доктор Вегелер ответил мне, — “что выпущенные в письме места составляют отчасти восхваления его (т. е. Вегелера) отца, отчасти — бесконечные уверения в дружбе, которые, по его мнению, не могут иметь никакого интереса; сверх того, он должен был иметь в виду причины, по которым отец его не решился сообщить содержания этого письма целиком. Не желая входить в споры с обладателем этого документа, я должен, однако, заметить, что все факты из жизни, a следовательно и письма великого человека принадлежат всему человечеству, и что в сущности лишь добросовестный биограф, стремящийся обрисовать личность гения, может решить, какие из его выражений представляют общественный интерес и что именно должно быть выпущено. Всякое же пристрастие к личным отношениям кажется мне мелочным. Второе пребывание Вегелера в Вене совпадает с 1794 — 96 г.г.”)
 
В каком отвратительном виде представил меня ты — мне же самому! О, я узнаю себя; я не заслуживаю твоей дружбы. Скверный поступок мой по отношению к тебе вовсе не был умышленным; это было непростительное с моей стороны легкомыслие.
 
Но оставим все это. Я сам приду к тебе, брошусь в твои объятия, прося о возвращении потерянной дружбы, и ты возвратишь себя кающемуся, тебя любящему, тебя никогда не забывающему
 
Бетховену. 
 
8.
К нему же.
Вена, май 1797 г.
 
Здравствуй, мой друг!
 
Я в долгу пред тобою: за мною одно письмо; ты получишь его вместе с моими новейшими пьесами. Дела мои идут хорошо и, могу сказать, постоянно становятся лучше. Если думаешь, что поклон мой может кого-нибудь обрадовать, то передай его. Прощай и не забывай
 
твоего Людвига ван-Бетховена.
 
 
-=-
ДОКТОРУ ФРАНЦУ ГЕРХАРДУ ВЕГЕЛЕРУ
 
Вена, 29 июня (1801 года)
 
Мой дорогой, добрый Вегелер! Как я благодарен тебе за память. Я так мало заслужил ее, так мало старался заслужить! А ты такой добрый, тебя ничто не расхолаживает, даже мое непростительное небрежение. Ты все тот же — верный, преданный, добрый друг. Разве возможно для меня забыть тебя, забыть всех вас, таких для меня дорогих, бесценных — нет, не думай этого! Бывают минуты, когда я тоскую о вас, и так хотелось бы побыть хоть немного с вами. Моя родина, прекрасная моя страна, где я увидел свет, стоит у меня перед глазами все так же ярко и явственно, как в тот день, когда я вас покинул. Счастливейшей минутой моей жизни будет та, когда я снова увижу всех вас и поклонюсь нашему отцу — Рейну. Когда это будет? Еще не могу сказать с точностью. Но во всяком случае могу сказать вам, что вы увидите меня возмужалым: я говорю не только о художнике, но и о человеке, который покажется вам лучше, ибо он стал более зрелым. И если теперь в нашей стране хоть чего-нибудь можно добиться, мое искусство должно и будет служить облегчению участи бедняков.
Ты хочешь узнать что-нибудь о моем житье-бытье. Ну, что ж, мне живется не так уж плохо. С прошлого года Лихновски, который (как ни странно тебе это слышать даже из моих собственных уст!) всегда был и остается моим самым искренним и надежным другом (были между нами маленькие недоразумения, но они в конце концов только скрепили нашу дружбу), — так вот Лихиовски назначил мне пенсию в 600 флоринов, и я буду ее получать, пока не найду себе подходящего места. Мои сочинения приносят мне много денег, а я даже могу похвастаться, что заказов у меня больше, чем я могу выполнить. На каждую вещь находится шесть-семь издателей и даже больше, стоит мне только захотеть. Со мной уже больше не спорят: я назначаю цену, и мне ее платят. Видишь, как замечательно! Представь себе, например, что кто-нибудь из моих друзей оказался в затруднительном положении, а мой кошелек не позволяет мне прийти к нему на помощь; так вот — стоит мне только сесть за работу, и я очень скоро смогу теперь его выручить. При этом я стал еще бережливее, чем раньше...
К несчастью, завистливый демон, под коим я разумею мое скверное здоровье, стоит у меня поперек дороги. Вот уже три года, как мой слух постепенно слабеет! Вероятно, это вызвано желудочной болезнью, от которой, как ты знаешь, я когда-то сильно страдал, а со временем она еще ухудшилась, — у меня постоянные поносы и после этого ужаснейшая слабость. Франк решил подкрепить меня разными средствами, а для ушей прописал миндальное масло, но — Prosit! (101) — из этого ровно ничего не получилось: слух мой все ухудшался, а желудок оставался в том же положении. Так оно продолжалось вплоть до осени прошлого года; я не раз приходил в полное отчаяние. Какой-то осел-лекарь прописал мне холодные ванны, другой, более сведущий, — теплые ванны из дунайской речной воды; это оказало чудотворное действие, — с желудком дело улучшилось; но со слухом не стало лучше, а, пожалуй, даже еще хуже. Всю эту зиму я был в ужасном состоянии, у меня начались страшные колики, и все пошло насмарку. Так я мучился до прошлого месяца, пока не собрался пойти к Верингу; я решил, что моя болезнь такова, что мне скорей всего может помочь хирург; впрочем, я и раньше всегда ему доверял. Ему сразу удалось почти совершенно прекратить мои мучительные поносы: он прописал мне теплые ванны из дунайской воды, в которую велел прибавлять флакон какого-то укрепляющего раствора. Он не назначил мне никаких лекарств, и вот только четыре дня назад дал мне желудочные пилюли и какую-то жидкость для ушей. Я чувствую себя крепче и бодрее, только в ушах у меня шумит и гудит днем и ночью. Могу тебе сказать, что я влачу печальное существование. Вот уже два года, как я тщательно избегаю всякого общества — потому что не могу же я сказать людям: «Я глухой!» Это было бы еще возможно, будь у меня какая-нибудь другая профессия, но при моем ремесле ничего не может быть ужаснее. Как обрадовались бы мои враги! А ведь их у меня немало.
Чтобы дать тебе представление об этой моей странной глухоте, я тебе скажу, что, когда я бываю в театре, мне приходится садиться у самого оркестра, чтобы разбирать слова актеров. А как только сяду подальше, уже не улавливаю высокие тона инструментов и голосов. Просто удивительно, что в разговоре многие люди вовсе не замечают этого. Так как я часто бываю рассеянным, всё приписывают этой моей странности. Когда говорят тихо, я еле слышу, — слышу звуки, но не слова. Но когда кричат, это для меня совершенно невыносимо. Что только со мной будет дальше — бог знает. Веринг говорит, что если это и не пройдет совсем, то все же непременно будет улучшение. Я столько раз проклинал свое существование и творца. Плутарх научил меня покоряться судьбе. Но я не желаю сдаваться и не сдамся, если это возможно, хотя бывают минуты, когда я чувствую себя самым несчастным из всех творений божьих! Я умоляю тебя не говорить ничего о моем состоянии никому, даже Лорхен; я тебе открылся под величайшим секретом. Ты бы мне удружил, написав по этому поводу Верингу. Если это состояние длительное, я бы с наступлением весны приехал к тебе, ты снимешь для меня домик в каком-нибудь живописном месте, и я на целых полгода превращусь в сельского жителя. Быть может, мне это пойдет на пользу. Покорность судьбе! Какое жалкое прибежище! Но только это одно мне и остается. Ты мне прости, что в дополнение ко всем твоим собственным неприятностям я обременяю тебя еще этой дружеской заботой.
Стефан Брёнинг сейчас здесь, и мы почти все время вместе. Для меня это такая отрада, оживают прежние чувства. Он поистине достойный и прекрасный молодой человек, не лишен знаний и сердце у него доброе (как более или менее у всех нас)...
Я собираюсь написать также милой Лорхен. Милые вы мои, добрые, если даже я и не подавал никаких признаков жизни, я никогда не забывал никого из вас; но ты знаешь, я не охотник писать; лучшие мои друзья годами не получали от меня ни одного письма. Я живу только среди своих нот; едва закончу одно сочинение, как уже начинаю другое. Сейчас я работаю так, что нередко пишу три-четыре вещи за раз. Пиши мне почаще; я постараюсь найти время отвечать тебе. Кланяйся от меня всем...
До свидания, мой добрый, верный Вегелер. Не сомневайся в привязанности и дружбе
твоего Бетховена
-=-
МОШЕЛЕСУ
 
Вена, 14 марта 1827 года
 
Мой милый, добрый Мошелес!
Двадцать седьмого февраля меня оперировали в четвертый раз, а сейчас уже обнаруживаются явные симптомы, что мне скоро предстоит пятая операция. Если так и дальше будет продолжаться, уж не знаю, что из всего этого и выйдет и чем это для меня кончится. Поистине жестокая мне выпала участь. Но я отдаюсь на волю судьбы и только молю бога, чтобы, пока я еще жив и терплю эту смертную муку, он своей божественной властью избавил меня от нужды (107). Это даст мне силы претерпеть мой жребий, как бы ни был он тяжел и жесток, с покорностью воле всевышнего.
 
Ваш друг Л. Бетховен
-=-
Письмо пастору Аменда в Курляндию
Мой дорогой, мой добрый Аменда! мой самый сердечный друг! С глубоким волнением, с чувством боли и радости получил я и прочел твое последнее письмо. С чем мог бы я сравнить твою преданность и твою привязанность ко мне! Как отрадно знать, что ты все так же неизменно меня любишь. Да, я знаю, ты для меня самый верный, самый испытанный друг. Не то что эти венские друзья, нет, ты один из тех друзей, каких растит земля моей отчизны. Как часто мечтаю я, чтобы ты был рядом со мной, потому что твой Бетховен глубоко несчастен. Знай, что самая благородная часть меня, мой слух, сильно ослаб. Еще в то время, когда ты был со мной, я уже ощущал признаки этого, но не показывал виду. С тех пор, что ни дальше, мне становилось хуже и хуже. Можно ли это будет когда-нибудь излечить, пока сказать нельзя. Должно быть, это связано с моими желудочными недомоганиями. С этой стороны я уже почти что выздоровел, но что касается слуха — вылечусь ли я? Разумеется, я не теряю надежды, но до чего же это трудно, ведь болезни такого рода относятся к самым неизлечимым. Какую печальную жизнь я должен влачить, избегать всего, что мне мило, да еще когда живешь среди таких мерзких, себялюбивых людей. Могу сказать, что из всех здешних Лихновски для меня самый проверенный друг. С прошлого года я получил от него 600 флоринов. Эти деньги да еще успешная продажа моих сочинений позволяют мне сейчас жить, не думая о насущных нуждах. Все, что я теперь пишу, я сейчас же могу продать — хоть по пять раз каждую вещь — и за хорошие деньги. Я довольно много написал за последнее время; на днях узнал, что ты заказал клавиры у ***; я пошлю тебе через него прямо в той же упаковке несколько моих произведений, дабы тебе это обошлось не так дорого.
Теперь здесь, мне на утешение, появился один человек, с которым я могу наслаждаться беседой и бескорыстной дружбой. Это один из друзей моей юности (98). Я много рассказывал ему о тебе и сказал, что, с тех пор как я покинул родину, ты — один из дорогих избранников моего сердца. Ему, так же как и тебе, не нравится *** (99), он был и остается человеком слишком мелким, для того чтобы быть другом. И я считаю его, как и ***, просто инструментами, на которых я играю, когда мне вздумается. Но им не быть ни благородными свидетелями моей деятельности, ни настоящими спутниками моей жизни. Я ценю их только за те непосредственные услуги, которые они могут оказать мне. Ах, как я был бы счастлив, если бы я владел полностью слухом! тогда я тотчас же примчался бы к тебе. Но я должен оставаться в стороне от всего. Лучшие мои годы протекут, а я так и не смогу выполнить того, к чему обязывают меня мое дарование и мои силы. Грустная покорность судьбе — вот мое прибежище! Конечно, я обещал себе быть выше всех этих бедствий, но как это возможно? Да, Аменда, если через полгода моя болезнь не пройдет, настоятельно прошу тебя бросить все и приехать ко мне; я тогда поеду путешествовать. (Мое исполнение и композиторство еще очень мало страдают от моего недуга, только на людях я ощущаю его особенно сильно.) Ты будешь моим спутником; я убежден, что мне еще выпадет счастье, ведь мне теперь не страшно помериться ни с чем! С тех пор как ты уехал, я писал все на свете, вплоть до опер и церковной музыки. Да, ты не откажешь мне, ты поможешь своему другу нести бремя болезни и забот. Я сделал большие успехи как пианист и надеюсь, что тебе доставит удовольствие наше путешествие. Потом ты останешься со мной навсегда. Все твои письма я получил. Хотя я не на все отвечал, ты всегда был со мною, и сердце мое полно неизменной любви к тебе. То, что я рассказал тебе о моем слухе, прошу тебя хранить в строжайшей тайне и не открывать никому, кто бы это ни был. Пиши мне как можно чаще. Твои письма, даже и совсем коротенькие, утешают меня и помогают мне. Жду от тебя нового письма, дорогой мой! Квартета (100) я тебе еще не послал, потому что я его с начала до конца переделал после того, как научился писать квартеты, как подобает, — ты в этом и сам убедишься, когда его получишь. А теперь прощай, мой дорогой, мой хороший! Если я могу сделать для тебя что-нибудь приятное, ты непременно должен сказать об этом твоему верному, искренне любящему другу
 
Людвигу ван Бетховену
-=-
ПИСЬМО ВЕГЕЛЕРА И ЭЛЕОНОРЫ БРЁНИНГ БЕТХОВЕНУ
 
Кобленц, 28 декабря 1825 года
 
Дорогой, старый друг Людвиг!
Не могу отпустить в Вену одно из десяти чад Риса, не напомнив тебе о нас. Если за те двадцать восемь лет, что ты уехал из Вены, ты не получал от нас длинных писем по меньшей мере хоть раз в два месяца, виной тому твое собственное молчание, — ведь ты не ответил на первые письма, которые я тебе послал. Это нехорошо, а в особенности в наши годы. Потому что мы уже старики, и нам приятно окунуться в прошлое, и мы больше всего находим отраду в воспоминаниях молодости. Для меня во всяком случае знакомство и тесная дружба с тобой, благодаря твоей доброй матушке, упокой господи ее душу, — это такое светлое время моей жизни, что я всегда вспоминаю о нем с радостью. Я гляжу на тебя как на героя и с гордостью думаю: «А ведь и я тоже оказал хоть малое влияние на его развитие, он доверял мне свои мечты, свои надежды. И хотя потом его так часто не понимали, я-то хорошо знал, к чему он стремится». Слава богу, что я имею возможность беседовать о тебе с женой, да теперь уж и с детьми. Дом моей тещи был для тебя родным домом больше, чем твой собственный дом, в особенности после кончины твоей доброй матушки. Скажи нам, как бывало прежде: «Да, я думаю о вас, вы со мной и в радости и в горе». Человек, даже и когда он так возвысился, как ты, бывает поистине счастлив только раз в жизни: в юности. И твои мысли, должно быть, не раз устремлялись с радостью к каменным стенам Бонна, к Крейцбергу, Годесбергу и другим окрестностям.
А теперь я хочу тебе рассказать о себе и о нас, чтобы дать тебе пример того, каким должен быть твой ответ.
После моего возвращения из Вены в 1796 году дела мои шли неважно. В течение нескольких лет мне приходилось существовать лишь на то, что я получал за свои врачебные консультации; так я провел несколько лет в этой несчастной стране, пока мне не удалось добиться хотя бы самого необходимого. Потом я стал профессором на постоянном жалованье, и в 1802 году я женился. Год спустя у нас родилась дочка, которая и посейчас здравствует и теперь уже совсем большая; она обладает наряду с очень здравым умом — простосердечием своего отца и чудесно исполняет сонаты Бетховена. Впрочем, это не ее заслуга, — а врожденный дар. В 1807 году у нас родился мальчик, сейчас он учится на медицинском факультете в Берлине. Через четыре года я отправлю его в Вену. Будешь ли ты заботиться о нем? В августе я отпраздновал свое шестидесятилетие, у нас собралось шестьдесят человек друзей и знакомых, и среди них первые люди в городе. Живу я здесь с 1807 года, у меня теперь прекрасный дом и хорошее место. Начальство довольно мной, а король наградил меня орденами и медалями. Лора и я чувствуем себя хорошо. Итак, ты имеешь полное представление о нашей жизни, теперь твоя очередь!
Неужели ты никогда не оторвешь глаз от башни собора св. Стефана? Разве путешествия утратили для тебя всякую прелесть? Разве тебе никогда больше не хочется снова увидеть Рейн? Госпожа Лора шлет самые сердечные пожелания, равно как и я.
 
Твой старый друг Вегелер
 
Кобленц, 29 декабря 1825 года
 
Милый Бетховен! милый с таких давних пор! Это я высказала желание, чтобы Вегелер написал Вам еще раз. Теперь, когда это желание исполнено, мне хочется и самой прибавить два слова, — не только для того, чтобы напомнить Вам о себе, но чтобы еще раз хорошенько спросить Вас: неужели Вам совсем не хочется снова увидеть Рейн и места, где Вы родились, и доставить Вегелеру и мне самую большую радость? Наша Ленхен благодарит Вас за множество счастливых часов: ей доставляет такое удовольствие слушать, когда рассказывают о Вас, она знает до мельчайших подробностей все события нашей счастливой жизни в Бонне, наши размолвки и примирения. Как она была бы рада увидеть Вас! У малютки, к сожалению, нет никаких способностей к музыке. Но она так старалась, училась с таким прилежанием и настойчивостью, что может играть Ваши сонаты, вариации и прочее, а так как музыка по-прежнему лучший отдых для Вегелера, наша Ленхен доставляет ему много приятных часов. У Юлиуса есть музыкальные способности, но до сих пор он совершенно пренебрегал ими. Теперь, вот уже полгода, он с очень большой охотой учится играть на виолончели, и так как в Берлине у него хороший учитель, я думаю, что он может еще преуспеть. Дети у нас оба рослые и похожи на отца, у обоих такой же добрый и веселый нрав, как и у Вегелера, который его, слава богу, еще не совсем утратил... Он с большим удовольствием играет темы Ваших вариаций, ему больше нравятся старые, но он часто с необычайным терпением разучивает и какую-нибудь из новых. Ваша Opferlied (102) для него выше всего. Как только Вегелер приходит к себе в комнату, он сейчас же садится за фортепиано. Итак, дорогой Бетховен, Вы можете видеть, что мы всегда помним Вас и будем помнить. Скажите же нам, что это Вам небезразлично и что Вы нас не совсем забыли.
Если бы обычно не было так трудно выполнять свои желания, мы бы уж давно навестили нашего брата в Вене и доставили бы себе радость увидеться с Вами, но теперь, когда сын наш в Берлине, о таком путешествии не приходится и думать. Вегелер Вам писал, как мы живем. Жаловаться грех! Даже и самые трудные времена были для нас легче, чем для сотен других людей. Самое большое счастье — то, что мы здоровы и что у нас хорошие, добрые дети. До сих пор они не доставляли нам никаких неприятностей, наши веселые славные ребятки. У Ленхен было только одно большое огорчение — это когда скончался наш добрый буршейд — утрата, которая для всех нас навсегда останется памятной. До свиданья, дорогой Бетховен, вспоминайте о нас со всей Вашей сердечной добротой.
 
Элеонора Вегелер
-=-
 
ЗАВЕЩАНИЕ
О вы, люди, считающие или называющие меня злонравным, упрямым или мизантропичным - как вы несправедливы ко мне, ведь вы не знаете тайной причины того, что вам кажется. Мое сердце и разум с детства были склонны к нежному чувству доброты, и я даже всегда был готов к свершению великих дел. Но подумайте только: вот уже 6 лет2 я пребываю в безнадежном состоянии, усугбленном невежественными врачами. Из года в год обманываясь надеждой на излечение, я вынужден признать, что меня постиг длительный недуг (его излечение может занять годы или вообще окажется невозможным).
 
Обладая от природы пылким и живым темпераментом и даже питая склонность к светским развлечениям, я вынужден был рано уединиться и вести одинокую жизнь. Если же иногда я решался пренебречь всем этим - о, как жестоко загонял меня назад мой ослабевший слух, заставляя скорбеть с удвоенной силой. И я все-таки не мог сказать людям: "говорите громче, кричите, ведь я глух", - ах, разве мыслимо мне было признаться в слабости того чувства, которым я должен был обладать в большем совершенстве, чем кто-либо другой, в чувстве, которым я некогда обладал в наивысшей степени совершенства, такого совершенства, каким, я уверен, наделены или были наделены лишь немногие люди моей профессии. О нет, это выше моих сил, и потому простите меня, если я отдаляюсь от вас, когда мне хотелось бы побыть в вашем кругу.
 
Мое несчастье причиняет мне двойную боль, поскольку из-за него обо мне судят ложно. Для меня не должно существовать отдохновения в человеческом обществе, умных бесед, взаимных излияний; я обречен почти на полное одиночество, появляясь на людях лишь в случае крайней необходимости; я вынужден жить как изгой. Ведь, стоит мне приблизиться к какому-нибудь обществу, меня охватывает жгучий страх: я ужасно боюсь, что мое состояние будет замечено. Так было и эти полгода, которые я провел в деревне. По требованию моего благоразумного врача я должен был елико возможно щадить мой слух. Это почти совпало с моей теперешней естественной склонностью, хотя иногда, увлекаемый потребностью в обществе, я позволял себе уступить искушению. Но какое же унижение я испытывал, когда кто-нибудь, стоя возле меня, слышал вдалеке звук флейты, а я ничего не слышал, или он слышал пение пастуха, а я опять-таки ничего не слышал.3
 
Такие случаи доводили меня до отчаяния, и недоставало немногого, чтобы я не покончил с собой. Лишь оно, искусство, оно меня удержало. Ах, мне казалось немыслимым покинуть мир раньше, чем я исполню всё то, к чему чувствовал себя предназначенным. И так я продолжал влачить эту жалкую жизнь - поистине жалкую для столь восприимчивого существа; ведь любая неожиданная перемена была способна превратить наилучшее расположение моего духа в наихудшее. Терпение - так отныне зовется то, чем я должен руководствоваться. У меня оно есть. Надеюсь, что я смогу надолго утвердиться в моей решимости, пока неумолимым Паркам не будет угодно перерезать нить. Возможно, станет лучше, возможно, нет - я готов ко всему. Уже на 28 году жизни я принужден стать философом;4 это нелегко, а для артиста труднее, чем для кого-нибудь другого.
 
Божество! Ты глядишь с высоты в мое сердце, ты знаешь его, тебе ведомо, что оно преисполнено человеколюбия и стремления к добродетели. О люди, если вы когда-нибудь это прочтете, то поймите, что вы были ко мне несправедливы; несчастный же пусть утешится, найдя собрата по несчастью, который, вопреки всем препятствиям, воздвигнутым природой, сделал все от него зависящее, чтобы встать в один ряд с достойными артистами и людьми.
-=-
БЕТХОВЕН-ПИСЬМО (597x372, 167Kb)
вверх^ к полной версии понравилось! в evernote
Комментарии (1):


Комментарии (1): вверх^

Вы сейчас не можете прокомментировать это сообщение.

Дневник некоторые письма Бетховена | Арт_Калейдоскоп - ... | Лента друзей Арт_Калейдоскоп / Полная версия Добавить в друзья Страницы: раньше»