* 16 * София Прокопиди * БАБКА ЛЕМОНА УХОДИТ В РАЙ жизни этих людей. У немцев много общего с понтийскими гре- ками. Они тоже «иностранцы» в СССР. В Казахстан эти немцы попали с Урала, где впервые появились ещё при императрице Екатерине Великой. Когда началась Вторая мировая война и Германия рассчитывала за три месяца дойти до Урала, Сталин посчитал: этнические немцы способны предать и перейти на сторону фашистов. Все его генералы сомневались, удастся ли остановить вражеские войска под Москвой и Сталинградом. Они также сомневались и в степени патриотизма советских солдат, которые, несмотря ни на что, героически бились насмерть, оста- новив гитлеровское нашествие. …Война шла к завершению, фашисты покидали советские земли, но этнические немцы так и остались на долгие годы в Азии, вплоть до 1991 года, когда решили репатриировать на историческую родину, в Германию. О немцах бабушка Мария говорила: «Работяги, хозяйственные люди. И это правда, когда они забивают свиней, ничего даром не пропадает. Нам есть чему у них поучиться!». Мясом свиньи Катьки, которая росла и всё больше толстела, должно полакомиться много людей, живущих по соседству. Так принято: когда кто-то забивал животное, организовывался настоящий праздник свежатины. Но спустя два месяца тётя Соня вдруг поняла – привязалась к Катьке. Она стала её часто выпускать из загона и позволяла ей свободно разгуливать по двору. Когда Катька вышла на первую прогулку, она не произвела особого впечатления на Джека, кото- рый сразу же отнёсся к ней по-дружески, как если бы и Катька была собакой. Да и кошек она не впечатлила. Только попугай стал настойчиво кричать, привлекая к себе внимание жирной бело-розовой хрюшки. Но Катька не могла задрать голову, чтоб взглянуть на него, потому что клетка висела слишком высоко, в тени под инжиром. – У свиней человеческие мозги... – говорила тётя Соня. – Толь- ко у них одна проблема в отличие от нас, они не могут поднять голову и посмотреть на небо! * 17 * Вот так, в окружении большой компании людей и домашних животных, быстро росла Катька. Ей исполнился год, и она уже весила более ста килограммов. Пришло время её забивать, но никто не решался заговаривать на эту тему. Дядя Коля прятал добрые глаза и ничего не отвечал на непрерывные поддразни- вания соседей: – Ну, когда ты уже поведёшь любимую Катьку на бойню? А Катька во дворе жила в своё удовольствие рядом с собакой, кошками и даже не догадывалась о скором конце. Прошло ещё четыре месяца. Катька растолстела так, что уже не могла дер- жаться на ногах. Она теперь всё время лежала посередине двора на прохладном цементе и уже больше не радовалась компании друга Джека – даже не хрюкала. – Коля! Так она же издохнет! А я этого не выдержу!– плачущим голосом стонала тётя Соня. – Сделай хоть что-нибудь! Я её почти не кормлю, а она всё толстеет! И вот Коля решился отдать Катьку соседу. Тот привёл во двор небольшой грузовичок с подъёмным краном, и началась опера- ция по перевозке Катьки на бойню. Пришли соседи – сказать последнее «прощай» умной хрюшке, которая понимала людей лучше многих собак. Мужчины старались помочь, женщины смотрели молча. Катька, полностью подчинившись судьбе, даже не хрюкнула. Тётя Соня зарыдала: – Я и не знала, что свиньи как люди! Я никогда в жизни больше не возьму свинку и свинину больше никогда не буду есть! Соседи-абхазы в ответ согласно кивали головой: – Видишь, как всё правильно: наш закон запрещает есть сви- нину, потому что это мясо умного животного! – говорили они. Катьку забрал один из друзей дяди Коли, зарезал её и принёс тёте Соне несколько килограммов мяса, к которому она даже не притронулась. Завёрнутое в газету, его отдали одной из русских соседок, у которой пятеро детей. С тех пор тётя Соня стала со- всем как абхазы: больше никогда в жизни она не прикоснулась к свиному мясу и даже фарш для котлет и голубцов, которые по * 18 * доставшемуся ей рецепту готовился из свинины, смешанной с говядиной пополам, она отныне делала только из говяжьего мяса. – Мои котлетки теперь не такие сочные и вкусные как когда-то, но после Катьки я не могу больше кушать свинину. Меня просто тошнит от неё! – говорила тетя Соня гостям, когда накрывала на стол. Насколько тётя Соня общительная, настолько же дядя Коля молчун. Он не разговаривал, только тихо улыбался. Но из его синих глаз всегда струился свет, и этого вполне достаточно, чтобы ему начинали симпатизировать с первой же минуты знакомства. У дяди Коли сильный характер. Он обожал жену и никогда не кричал, в отличие от Сони, довольно-таки голосистой. Иногда он любил пропустить рюмочку чачи – домашней водки выше сорока градусов, похожей на греческое ципуро или раки, тоже сделанных из винограда. Чачу гнали на самогонных аппаратах по всему Кавказу, что противозаконно. Во времена Андропова, про которого говорили: и у него есть греческие корни, за такое нарушение общественного порядка, как производство чачи, арестовывали без разговоров. В восьмидесятые годы в городах часто выстраивались огромные очереди в пустые гастрономы в надежде: вдруг на прилавки «выбросят» что-нибудь из съест- ного. Из-за того, что алкоголь продавался в определённые часы, с выдачей ограниченного количества бутылок в одни руки, по- купатели, собравшиеся у дверей магазина, выказывали явную озабоченность, достанется ли им или нет желанная бутылочка. – Жизнь нас сильно побила, поэтому нам всегда нужно две- три рюмочки водки, чтоб взбодриться!– говорил русофил дядя Коля, когда кто-то начинал рассуждать об алкоголизме русской нации. И вправду в Гудауте не было алкоголиков, но именно в этом городе слова «русский» и «алкоголик» использовались как синонимы. Абхазы не пили вообще или очень мало, а вот грузины пили только вино: целые реки вина выпивались ими на свадьбах и других семейных праздниках. Дядя Коля иногда баловался чачей, и это только для того, чтобы немного расслабиться, да в разговоре * 19 * с другом речь лилась более плавно. Но, когда кто-либо из друзей пытался влить в него лишнее, он строго выговаривал ему: – Всё хорошо в меру! Я грек, и я это точно знаю! У нас закон меры ещё в древности принят! Прошло время, но на дом-дворец тёти Сони и дяди Коли так и не находился покупатель. И тогда они решились уехать в Грецию как есть, с одним чемоданом в руках, а дом оставить под присмотром соседей. Временно, конечно. Этот дом так и не продался: после войны в него вселились беженцы из местных, которые умудрились быстренько состряпать фальшивые доку- менты, свидетельствующие о том, что он, якобы, всегда только им и принадлежал. В дорогу в Грецию Соня и Коля взяли с собой лишь одежду и деньги в долларах, да и их немного, всего 1500. Взяли и еды – сыр, варёные яйца, картошку, копчёную колбасу, соленья и хлеб. Ещё одеяла, подушки и простыни. Всё это они по- грузили в «Ладу» – старенькую, но выносливую машину, выехав ночью, как воры. Война между грузинами и абхазами в разгаре, они уехали втайне, боясь: их могут ограбить перед отъездом, и, не дай Бог, убить. – Раз мы остались живыми здесь, в самой гуще военных стол- кновений, значит, Бог нас хранит, и мы должны успеть уехать в Грецию, чтоб уже там и умереть когда-нибудь,– сказал Коля. Это было время ненависти и хаоса, когда люди неожиданно решили положить конец всему, что сами же создавали столько десятиле- тий; уничтожить всё, во что верили и любили. Коля совсем остыл к любимой Абхазии и единственное, чего он сильно хотел, так это добраться поскорей до Греции, до Эллады. В тишине проехали Новый Афон. Остановились в Сухуми на непривычно пустой набережной -выпить чашечку кофе. Коле на ум пришли одна за другой разные картины из весёлого, красочного прошлого. Он вспомнил, как прогуливался по этой набережной с друзьями и как они нарочно разговаривали на понтийском – чтобы их никто не понимал, да потом это было и круто тогда. Но их всё равно кое-кто понимал: многие жители Сухуми – русские, абхазы, * 20 * грузины понимали греческую речь. Возможно, только какие-то отдельные слова, но их острый ум позволял им сразу догадывать- ся, о чём идёт разговор. Сухуми в те годы – настоящий Вавилон, вобравший в себя разные народы и нации. И кто только не был счастлив в этом городе! До Поти, а потом от Поти до Батуми они не остановились даже передохнуть. Когда доехали до грузино-турецкой грани- цы, у Коли вдруг разболелся живот. Его бросило в пот, он начал весь дрожать. Но Соня и не успела расстроиться, как всё сразу прошло, и Коля оправился. – Это у меня от переживаний!– сказал он, вылезая из-за кустов. Потом Коля, смеясь, продолжил: – Сколько пуль попало в стены нашего дома, и нас, к счастью, ни одна не тронула. Представляешь, если б я умер сейчас от поноса? Соня засмеялась: «Ха-ха-ха!» – разлетелся далеко по пригра- ничному кавказскому лесу её звонкий смех. Коля посмотрел вокруг. Он всегда любил эту дикую природу с буйной раститель- ностью, эти высокие молчаливые горы: – Говорят, в Греции не так много зелени, только морская гладь и камни. – Ничего, что там только камни, они нас крепче держать бу- дут на той земле, – ответила мужу Соня. Границу переезжали с большими трудностями, два дня пришлось ждать очереди на контрольно-пропускном пункте. Слишком много машин с кав- казскими греками, которые покидали эту землю, переселяясь навсегда в Грецию. Они, конечно же, могли бы пройти контроль намного быстрее, но за «скорость» пограничники хотели «кон- вертик» с долларами. Соня решила никому ничего не давать и ждать, сколько потребуется. Когда они, наконец, переехали границу и въехали в Трапезунд, Соня распереживалась. Дума- ла: растрогается, умилится – это родной город её бабушки со стороны отца. Много историй она запомнила из жизни бабушки в Трапезунде, словно она сама там бывала когда-то. Но, кроме усталости и раздражения, Соня так ничего и не почувствовала * 21 * и попросила Колю не останавливаться, а ехать дальше, чтоб по- скорее добраться до Греции. Греческую границу пересекли без приключений. Как только проехали пограничный пункт Кипoс, Коля остановил «Ладу», вышел из машины, немножко прошёлся и сел на землю. Соня, наблюдая за ним из автомобильного окна, подумала: он снова захотел в туалет. Вдруг Коля позвал: – Со-ня! Выходи из машины! Иди сюда! Ступи на эту землю! Мы уже приехали, вот это уже греческая земля! Соня неожиданно засуетилась, пытаясь выйти: – Что ты ска-за-ал? – закричала она в ответ. – Мы добрались. Мы в Греции! – повторил Коля ещё раз, а потом на родном языке. – таґсамэ, иґмастэ стин Эллаґда! И посмотрел на неё усталыми, но, как всегда, любящими глазами. – Это что, правда, Греция? Мы приехали? Этого не может быть! Что? Мы вправду в Греции?– переспрашивала Соня снова и снова, как будто бы это не она только что пересекла границу этой страны. Потом она вскрикнула: «Ах!» и без чувств упала на землю около машины. Коля сразу понял: Соня не шутит, быстро подбежав к жене. Соня стремительно отдалялась от Земли, но пока ещё смотрела на Колю... Она лежала на обочине дороги, и ему показалось: жена словно пытается устроиться поудобнее на голой земле. Лицо её внезапно стало удивительно спокойным и светлым, медленно разглаживаясь; на губах появилась лёгкая улыбка. Уходили горе, страхи и усталость. Морщинки совсем исчезли. Коля даже обра- довался: он давно не видел Соню такой красивой и спокойной… Позже врачи сказали ему: Соня умерла от инфаркта, который случился с ней от неожиданной радости. Но Коля-то знал: Соня на самом деле умерла тогда, когда от них ушла их дочь, а сейчас, когда они добрались до Греции, её душа ожила, пробудившись от радости, и вознеслась в небеса – в вечность, оставив её навсегда на этой земле…. * 22 * Как это кощунственно бы ни звучало, но Антигона поехала на похороны тёти Лены с радостью. Ей нравилось ходить на похороны пожилых людей. Это похороны, где можно поразмышлять безо всякой боли на вечные темы о жизни и смерти. На таких похоронах она как бы прогоняла страхи от покойников и фатальные мысли о жизни, которой рано или поздно приходит конец. С тётей Леной она так и не успела познакомиться поближе: Антигона даже при редких с ней встречах, с перерывами в десятилетия, чувствовала себя неловко. И вот теперь, выполняя долг родной племянницы, она ехала попрощаться с ней и уже навсегда. Чтобы добраться до Эвбеи и вернуться обратно, Антигона проехала за рулем более тысячи километров. На этом втором по величине острове Греции тётя жила с невесткой Олей. Сын тёти Лены умер несколько лет назад от рака, а единственный двадцатилетний внук Никос уехал в Германию в поисках работы и новых жизненных впечатлений. По дороге Антигоне пришли на ум воспоминания, связанные с её детством. Однажды они с мамой поехали в далёкий казахский аул навестить тётю Лену. Сошли с поезда на какой-то маленькой двухминутной останов- ке. Времени у них – ровно столько, чтобы успеть соскочить с подножки поезда… Там их ожидала огромная стая собак. Мама предупредила Антигону, чтобы та не боялась и шла рядом с ней спокойно: – Ты же видишь, они хвостами машут – мол, добро пожало- вать! Но Антигона не видела машущих хвостов; она помнила сви- репые морды озверевших в стае собак с высунутыми языками и сверлящими глазами, словно определявшими степень бес- страшия появившихся перед ними людей – взрослой женщины и маленькой девочки. Так прошли они под собачьим конвоем * 23 * несколько метров. Впереди – Антигона с мамой, сзади – собаки… Неожиданно собакам надоело людское равнодушие, они как- то резко заскучали и разошлись восвояси. С тех пор Антигона стала ещё больше гордиться мамой, которая, кроме людей, также хорошо понимала и собак. Вспомнила Антигона и безлюдную центральную улицу в ауле, где жила тётя Лена. Голая дорога без асфальта, покрытая толстым слоем пыли. Антигона сняла новые туфельки и босая встала на неё как на пушистое одеяло. Дорожная пыль – мягкая и нежная. Это приятное и необычное ощущение перенесло её в новый чудесный мир, который она сразу же полюбила, но пока ещё не хотела себе в этом признаваться, продолжая ныть от жары и говорить матери: ей здесь всё не нравится, и зачем вооб- ще они сюда приехали! Мало деревьев, много пыли и горячий, обжигающий лицо воздух... Редко встречающиеся им люди с повязанными на голове косынками немы. «Наверное, – подумала тогда Антигона, – они боятся открывать рот, чтоб туда не попала пыль». Антигоне – восемь лет, но она уже понимала: жизнь этих людей посвящена борьбе с пылью. Остался у неё в памяти «той» – местный народный праздник. Особенно запомнился белоснеж- ный душистый, без всяких приправ, плов, которым их угощали в местном парке. Ей сказали: плов вкусный, в нём курдючный жир… Но она понимала: дело вовсе не в жире, его приготовили люди, которые, варя рис в котлах, на некоторое время переста- вали думать о пыли, хотели сварить такой вкусный плов, чтобы весь народ аула забыл о её существовании. Тётя Лена – тихая. Закутанная в цветастый платок, она похо- жа на местную азиатку, свободно говорила на казахском языке. Немного греческих семей, выселенных с побережья Чёрного моря, осталось жить в забытых степях Казахстана, но те, которые вынужденно задержались там, хотели показать: с азиатами они живут в полном ладу. Жизнь тёти Лены – спокойная и разме- ренная. Дом у неё – без дощатого пола, с земляным настилом, что произвело незабываемое впечатление на Антигону. Но тётя * 24 * Лена её успокоила, сказав: это для прохлады, температура тут иногда поднимается выше 50 градусов. Тётя Лена жила вдалеке от цивилизации. Ей даже матерная русская брань мужа казалась привычным разговором; она не в состоянии была понять оскор- бительных слов, сама же не умела ругаться. Порой тётя Лена даже употребляла эти слова в разговоре, думая: они совсем безобид- ны. Хорошо она говорила только на понтийском и казахском языках, русский её беден. Поэтому было безумно смешно, когда тётя, подражая мужу, совершенно невинным голосом выдавала такие ругательства, что окружающие валились на пол от смеха. На похороны тёти Лены приехало много родственников из Афин, Салоник и Верии. В ожидании священника и панихиды все сидели в тени под навесом, пили кофе и рассказывали новости. Они давно не встречались, пользуясь случаем, спешили поведать друг другу обо всём. Парадокс, но в маленькой Греции почти все растеряли друг друга, а в огромном СССР были гораздо ближе. Антигона пила кофе по-гречески, который ей приготовила мо- лоденькая дочь соседки, как вдруг услышала: – Если б сейчас здесь был Сталин, то он обязательно произнёс бы речь про нашу Лену! – Ну, и почему же Сталин не пришёл сказать последнее слово о тёте Лене? – насмешливо спросила Антигона неизвестную ей родственницу. – Сталин умер два года назад. Но даже если б он был жив, то ещё неизвестно, стал бы говорить про нашу Леночку! На него напала страшная хандра, депрессия, – ответила одна из жен- щин. Это была Тая – дочь «Сталина». «Сталин» – не тот, великий Сталин, это «Маленький Сталин» – как его все звали в деревне. Настоящее же его имя – Ставри, и он – самый старший сын в семье Константиниди. В 1942 году фашисты захватили станицу Ильская в пятиде- сяти километрах от Краснодара. Ставри с тремя братьями жил в детдоме на государственном обеспечении. Отец его пропал в лагерях ГУЛАГа в 1937 году; скорее всего, его уже нет в живых, * 25 * как и других греков, подданных Греческого королевства, которые проживали на территории Советского Союза как иностранцы. Им выдавали землю и дома в обмен на советское гражданство, но они же, «тупоголовые» и большие упрямцы, никак не согла- шались на этот обмен. Мало кто поменял паспорта и изменил фамилии на русский лад. Большинство ждало корабль, который должен их перевезти в Элладу – в страну, в которой никто никогда из них не жил, но сильно любили все. Трудно объяснить, почему эти греки, страстно влюблённые в страну далекого исторического происхождения, всегда стремились с ней воссоединиться... Следы отца Ставри затерялись, и никто не мог узнать, где он находится. Страх перед огромной государственной машиной не давал шанса для поиска. Этот страх пресекал любое любопытство. Все вокруг знали: отец его не совершил ничего плохого, но никто никогда не посмел бы спросить, законен ли его арест? Мать Ставри также находилась в тюрьме. Ей дали три года каторжных работ. Престу- пление её невелико, но непростительно для сталинского режима. Чтобы прокормить детей, Эльпида вынесла с колхозного поля, где трудилась денно и нощно, несколько кукурузных початков… Так осиротели четверо её детей, попав под государственную опеку. В СССР, если родители – недобропорядочные граждане, считалось: дети ни в чем не повинны и не несут за это никакой ответственности. В 1942 году немцы оккупировали станицу Ильская. Однажды, делая обход государственных учреждений, фашисты появились в детдоме. Ставри – выше всех и поэтому гитлеровец, стоявший впереди, спросил именно у него, как его зовут. «Ставри», – от- ветил тот. То ли немец глухой, то ли ему на уши давила сильно каска, но вместо «Ставри» он услышал «Сталин». – Сталин?! – в ужасе заорал немец, приставив пистолет пря- мо ко лбу Ставри, который никак не мог понять, чем же он так рассердил оккупанта. – Сталин! Сталин! – продолжал кричать до визга немец, отдав приказ арестовать Ставри. Ставри наконец-то понял: происходит * 26 * какое-то недоразумение, и стал просить фашиста поверить – он никакой не Сталин и даже шутить с ним не собирался. Никто так и не понял, как свершилось чудо, но, как только немец узнал – фамилия у подростка греческая и он вовсе не русский – так сразу же и отпустил его. С тех пор односельчане окрестили Ставрика «Маленьким Сталином». Маленький Сталин как-то быстро за- был настоящее имя, привыкнув к новому, и откликался исклю- чительно, когда его кто-то звал «Маленький Сталин». Потом он и сам стал представляться по прозвищу. Неожиданно для всех Ставри начал демонстрировать недюжинные способности к ге- ографии и истории, быстро выучил названия практически всех в мире государств. Именно за эти достижения греки немного погодя стали его звать просто «Сталин», убрав прилагательное «маленький». До двадцати трёх лет Маленький Сталин прочёл много книг о Большом Сталине. Позже заказал у портного китель цвета хаки – точно такой, как носил Сталин. Городской шапочник сшил ему такую же фуражку, как у Сталина, которую он хранил как зеницу ока. И, естественно, Ставри купил для себя высокие кирзовые сапоги. Этот полувоенный костюм с погонами цвета хаки и сапоги – самые дорогие вещи за всю его жизнь. В 1949 году Маленького Сталина вместе со всеми греками депортировали. В вагонах для скота прошло их страшное мно- гонедельное «путешествие» к новому месту жительства, в Казах- стан. Ставри то и дело слышал вокруг себя стоны и проклятия в адрес Сталина на греческом языке, не нравившиеся ему, но он терпеливо переносил их. На него даже стали враждебно по- сматривать, однако при этом никто его не боялся. Тем не менее, все вели себя с ним так, как будто бы он виноват во всеобщем горе… Когда Сталин подходил к беседующим женщинам, чтобы скоротать время, они сразу же замолкали и молча ждали, пока он уйдёт. Всё это ему крайне неприятно, но он понимал – не в силах что-либо изменить. В 1953 году отец всех народов умер, и Ставри стал с боґльшей смелостью представляться и произносить новое имя. «Да, это он * 27 * и есть Сталин! Да, то же самое имя, как и у Большого Сталина!» – говорили окружающие. И женился он как Сталин Констан- тиниди. Конечно же, свидетельство о браке ему выдали с его настоящим именем, но все вокруг говорили именно о свадьбе Сталина Константиниди с красавицей Еленой. Прошли годы, выросли его дочери и стали просить отца отказаться от имени «Сталин» – с ним связана трагедия его народа. Но он и слушать не хотел. Говорил: «Сталин не виноват в нашей тяжёлой судьбе, виновата сама история». Дочери его, родившиеся в Казахстане, часто с ним ссорились из-за этого: – Сталин расстрелял твоего невинного отца, посадил в тюрьму твою невинную мать, всех вас заставил бросить дома и изгнал вас в азиатские степи! За что же ты его так любишь?! На эти вопросы Маленький Сталин не отвечал, он только молчал, качая умной головой, как бы говоря: «Не учите отца!». Потом, спустя полчаса, он мог наконец-то разомкнуть уста и сказать: – И кто знает, что именно каждый из нас представляет на са- мом деле? Может, и у меня есть какие-то задатки? Может, меня не зря прозвали «Сталин», несмотря на то, что я грек. Может, я на самом деле не такой простой, как кажется с первого взгляда, ведь ничего не происходит случайно. Иногда мне самому кажется: есть и моя доля вины в том, что пришлось пережить нашему народу. В нежелании расставаться с именем вождя народов, палачом целых наций, он мог бы себе нажить много врагов, но его спасали его неразговорчивость и терпеливость. Греки – народ горячий, особенно в ссылке они по всякому поводу дрались до крови, хватались за ножи, разрешая разногласия. Его бы точно побили и могли бы искалечить в драке по пьянке. Но Сталина так никто никогда и не тронул за его, пусть и неосновательную, важность. Государственным служащим в СССР запрещено носить усы «а-ля-Сталин» и бородку «а-ля Ленин, Маркс, Энгельс». Такой неписаный закон. Но Сталина никогда и никто даже не пресле- довал ни за это имя, ни за его костюм, ни за фуражку. Ведь он * 28 * никогда не занимал руководящих постов. Работал всю жизнь простым рабочим на стройке, никому не мешал. Костюм цвета хаки, фуражку и сапоги он надевал только по самым важным дням: на свадьбы, крестины и похороны. Там Сталин представал во всем величии! Как-то однажды один из его земляков, Костя Иоанниди, ра- ботавший трактористом в колхозе, попросил Сталина позвонить первому секретарю райкома партии, чтобы ему выдали новый трактор. Он получил информацию: на их район выделили новые трактора, но их, как всегда, могли поделить между знакомыми и «приближёнными». – И что я им скажу? Я ведь никто! – удивился Сталин его просьбе. – Как!– возмутился Костя. – Скажи им, что ты Сталин, и они тебя послушаются! Так он и сделал. Позвонил и поговорил со служащим райкома, разъяснив проблему, после чего служащий соединил его с первым секретарём. Тот сразу заявил: этот вопрос он даже не намерен обсуждать с…, но потом спросил, почему кто-то просит у него новый трактор для Иоанниди и на каком основании? – Меня зовут Сталин, а Костя – мой друг детства! – только это и сказал Ставри. На той стороне провода замолчали. Тишина продолжалась несколько секунд... Затем секретарь заговорил тихим голосом: – Хорошо, мы постараемся выделить вашему другу новый трактор! Эта история прибавила ещё больше авторитета Сталину, сделав его необыкновенно популярным. Его постоянно стали приглашать на свадьбы: всем хотелось быть рядом с ним, здоро- ваться за руку, говорить, фотографироваться на память и потом похвастаться: «Вчера на свадьбе со Сталиным водку пил! Хорошо время провели!». Каждая семья хотела его видеть на семейном торжестве, а потом рассказывать: «свадьба была очень хорошей, невеста – * 29 * красавица, стол – шикарный; был там и Сталин, выступил с речью!». Хотя все знали, о каком «Сталине» речь, свершалось нечто незаурядное, словно тень и дух великого вождя и тирана прикасались к ним лично, вызывая трепет, страх и уважение. Неразговорчивый Ставри-Сталин с годами раскрепостился и стал свободно общаться с окружающими. Из стеснительного молодого человека он превратился в уважаемого товарища в ко- стюме военного покроя. Имя заставило его научиться выступать перед большим скоплением народа – на свадьбах и похоронах. Но слава также сделала его и одиноким. Он всегда находился в толпе греков, однако на самом деле постоянно чувствовал оди- ночество: с ним наедине оставался всегда только сам Сталин… После сорока он отпустил усы, как у Сталина, позже даже начал немного хромать на левую ногу, как Сталин. Говорил, фальшиво жалуясь: к сожалению, перенял с именем и недостатки Большого Сталина. Власть – как страсть: кому-то даёт крылья, а кого-то прико- вывает к земле. Сталин производил впечатление крылатого, но закованного в кандалы человека. Так он никогда и не взлетел высоко: не смог до конца раскрыть крыльев. Когда дочери Стали- на – Мария, Татьяна и Тая – переехали в Грецию, они его, давно овдовевшего, взяли с собой. В Греции Сталин заболел хандрой, словно потеряв смысл дальнейшей жизни. Потом – пневмонией и умер. Его похоронили в любимом костюме и фуражке цвета хаки. В гробу он, как две капли воды, напоминал Иосифа Висса- рионовича, но было в его лице и нечто шаловливое, как бывает у детей, которые играют в «мертвецов». Родственники и друзья попрощались с ним со всеми подобающими настоящему герою почестями. Резчик по мрамору нарисовал на чёрном гранитном надгробье его портрет в фуражке со звездой, подписав «Ставри (Сталин) Константиниди». Тётю Лену похоронили без слёз, в полном молчании, но поминки её прошли шумно. Может, в этом виновата выпитая всеми русская водка, а, может, и богато накрытый стол в местной * 30 * островной таверне с блюдами из морских улиток и кальмаров – это для постности, ведь мясо на поминках греки не едят. Воз- можно, сыграла роль и история про «Маленького Сталина», но, скорее всего, поводом стала и сама тётя Лена, которая смертью собрала родню и напомнила всем о чистосердечии и наивности, куда-то исчезающих в жизненных невзгодах… И не всем и не всегда удается их вновь обрести... * 31 * Как дядя Костя плюнул в Ленина Антигона обожала Москву. Красная площадь её просто манила и каждый раз, приезжая в столицу, она при- ходила сюда, чтобы пройтись по главной площади страны. Но вот попасть в Мавзолей, где находится тело «самого человечного человека», как когда-то учила партия, ей никак не удавалось. Она не выносила огромных очередей – ни в универ- магах, ни в музеях. Ей не хватало терпения даже удовлетворить своё любопытство. Но в последнее время после распада страны очереди в Мавзолей куда-то исчезли, так что можно было без суеты свободно пойти и посмотреть на «любимого Ленина». Народ, после крутого поворота страны к капитализму, больше не интересовался Лениным, а лозунг «Дело Ленина живёт!» переделали шутки ради на «Тело Ленина живёт!». Получилась весёлая игра слов. Конечно, звучало саркастично, но люди, пе- реставшие бояться партии и Ленина, желали открыто выразить свое мнение. Столько лет все ждали возможности отвести душу и высказать вслух всё, о чём думали. Ведь, на самом деле, его тело находится в саркофаге и, пока его не похоронят, оно «живёт». И это – сущая правда. – Пойдём, глянем на Ленина! Скорее всего, его всё-таки за- хоронят, и мы будем сожалеть: не воспользовались последней возможностью посмотреть на него. Всё-таки это наша история, которую мы должны уважать! – сказал Антигоне её московский друг Нико Сидиропуло. «Ник», как звала его Антигона, – историк и журналист. Она его уважала, поэтому и согласилась, хотя на самом деле у неё сложилось собственное, негативное мнение о «вожде мирового пролетариата» и его наследии. На этот раз Красная площадь ей показалась какой-то эфемер- ной, пустынной без скопления туристов. Никакой столичной * 32 * суеты. Но в Мавзолей они так и не попали. «Ленин на перебаль- замировке» – написано на вывешенном объявлении. – Ой, да ничего особенного мы не потеряли! Пошли кофе попьём! – оживилась Антигона. Да и Нико явно обрадовался, потому что в Мавзолее бывал много раз. Москвич, он часто принимал иногородних гостей у себя дома. Приезжали родствен- ники и друзья из Казахстана, с юга России, он водил экскурсии по столице и, естественно, на Красную площадь с обязательным посещением Мавзолея – проторенный маршрут для всех гостей. Можно даже сказать, что посещение Ленина было обязательным. На самом деле никто никого не обязывал, но в те годы граждан- ская совесть побуждала каждого гостя столицы почтить память вождя. Нико порядком уставал от гостей, стараясь всем угодить, но по-другому не мог. Гостеприимство – неписаный закон: не существовало таких отговорок, как «не могу», «нет времени», «нет денег». – Мы, греки, очень поддерживаем родственные и дружеские связи, иногда даже становимся заложниками традиций. Я давно принял решение: ни с кем никогда не буду портить отношения, старался изо всех сил для гостей, чтобы все они оставались до- вольны. Но меня всегда утешало: всё это временно, ведь они уез- жали, надолго запоминая Москву и меня, конечно! – рассказывал он Антигоне, сидя на бордюре на Манежной площади напротив статуи маршала Жукова, который, по слухам тоже имел грече- ское происхождение. Ведь сиротой его взяли в семью Жуковых, но имя-то у него сохранилось настоящее, греческое – Георгий! – Только дядю Костю я очень боялся вести в Мавзолей, по- тому что у него была навязчивая идея. Не поверишь: он всегда говорил, что хотел пойти в Мавзолей посмотреть на Ленина и плюнуть в него. Когда-то дядя Костя работал пекарем, выпекал хлеб на огром- ном хлебозаводе. Он очень любил работу и оставался ярым приверженцем коммунистов. Но потом, в связи с жизненными * 33 * обстоятельствами, он поменял взгляды. От любви и уважения он перешёл к ненависти. Да, он стал ненавидеть Ленина и Стали- на, превратился в страстного антикоммуниста. Его ненависть, как понимаешь, приобретённая. Она пришла к нему, когда его семью в 24 часа выселили с Кубани, а он даже не успел с ними попрощаться, потому что сутками работал в пекарне, которая находилась в нескольких километрах от их села. Об указе он, ко- нечно, ничего не знал и даже не подумать не мог, что греки вдруг стали врагами советского народа. Когда на выходной вернулся в родное село и увидел пустой дом… Это было так страшно и так больно, что он сказал себе: «Лучше бы я сам умер!». Антигона оживилась: – Я хочу с ним познакомиться! – Уже не получится, – разочаровал её Нико. – Дядя Костя умер в 1998 году в Афинах. Но до конца жизни он так и не простил коммунистам того, что они сделали с ним и его семьёй. Насиль- ственное переселение, тюрьма и смерти близких. Он считал Лени- на и коммунистический режим антигуманным, бесчеловечным, принёсшим грекам и другим народам большие страдания. Нико так и не смог избежать похода в Мавзолей с небла- гонадёжным дядей. В ноябре 1989 года перед отъездом дяди Кости в Грецию, когда тот приехал в Москву получить визу и все документы, подтверждавшие его греческое происхождение, уже готовые для переезда на постоянное место проживания на этническую родину, он изъявил желание сходить в Мавзолей. Он купил билеты и утром на поезде с Киевского вокзала уезжал в Афины. – До отъезда я должен посетить Мавзолей и попрощаться с Лениным! – заявил дядя Костя. – Так ты же никогда его и не любил, ты же ненавидишь Ле- нина! Зачем к нему ходить? Ты говорил, что на него и плевать противно! – пытался сопротивляться Нико. * 34 * – Именно поэтому хочу сходить и попрощаться с ним до того, как покину эту страну! Нико насторожился, потому что очень хорошо знал дядю. Но он никогда не посмел бы противоречить настырному родствен- нику – уважаемому дяде Косте. На Красной площади они выстояли огромную очередь, хвост которой находился в Александровском парке. Перед входом в Мавзолей, прямо перед почётным караулом и охранниками, дядя Костя снял шапку, перекрестился и громко сказал на понтийском: – Анафема сэ! Будь ты проклят! Наконец-то я увижу тебя и плюну в тебя! – с этими словами он переступил порог Мавзолея. – Я помню: от страха меня пробрал холодный пот, ноги подко- сились, – рассказывал Нико. – В тот момент я сильно разозлился, но одновременно понимал бесполезность обиды и злости. В те годы, несмотря на большие перемены в стране, пока ещё было опасно высказываться открыто. Дяде Косте могли запретить выезд из страны. Да и я совершенно не хотел заработать себе проблемы из-за его фанаберий. Я стал его умолять, чтоб он не делал этого – не плевал в Ленина. Но дядя Костя никак не согла- шался. Он только всё повторял: это надо сделать в память о его матери, отце, его братьях, убитых в тюрьмах ГУЛАГа, в память о тех, кто остался, живя в ссылке в Сибири и Казахстане, вдалеке от родного Чёрного моря и Кавказских гор. – И не уговаривай! Я сказал, я это сделаю! – выкрикнул, как отрезал рассерженный дядя. Нико почувствовал бессилие перед дядиным решением. – Дядя! Завтра ты уезжаешь навсегда в Грецию, но я-то оста- юсь здесь! Я учусь, хочу найти хорошую работу… Ты ведь не в Ленина, а в моё будущее плюнешь! Дядя строго посмотрел на племянника-интиллегентика. Ис- пуганный Нико его озадачил: он очень любил наследника рода Сидиропуло, но его колебания продлились всего несколько мгновений, и он повторил: – Я всё равно должен на него плюнуть, это для меня о-о-очень * 35 * важно! Если я это сделаю, то это будет правосудием. Я и все мы освободимся от этого дьявола, и ты станешь более свободным, никогда не забывающим о гордости и достоинстве! – настаивал дядя. Нико понимал: конец близок. Он мгновенно представил себе, как арестовывают дядю и его самого, как их забирают в органы и допрашивают. Он даже представил себе, как их будут допрашивать, на какую секретную службу безопасности они работают... В бессилии перед дядей ему вдруг пришла в голову спасительная мысль: «Если нас арестуют, то я скажу, что мой дядя – сумасшедший», – подумал он, несколько успокоившись. Очередь уже приближалась к саркофагу. Нико был готов к самому худшему. Обиженный дядя со строгим и угрожающим ви- дом подошёл к Ленину как можно ближе. Ненавистным взглядом уставился на мумию на несколько секунд и почти что прошипел, но Нико всё равно услышал: – Ленин, я плю-ю на тебя! Но не могу на тебя плюнуть слюной, потому что Нико мне этого не разрешает. Чтоб ты знал: я просто плюю в тебя! – и при этом он сделал неуловимое угрожающее дви- жение в сторону саркофага. Ленин продолжал спокойно лежать, совершенно безразличный к угрозам и «плевкам» дяди Кости. И вот тут-то вдруг дядю Костю осенило: Ленин-то, собственно, давно уже никто, это просто старый «измученный» труп, который больше полувека ждёт, когда же его, наконец, предадут земле. Неожиданно дядю Костю настигло чувство жалости к Ленину: «А может это такое проклятие целому народу, который его не хоронит? А, может, если б его похоронили, то страна бы не под- верглась таким страшным испытаниям и несчастьям от партии, которую он возглавлял? Возможно, Ленин и не виноват во всём, и это дело рук самого дьявола, а значит, это судьба», – подумал он. Дядя Костя ещё раз глянул на вождя, затем повернулся в сторону часового. Вся его обида теперь обратилась на замершего по стойке «смирно» парнишку. Он посмотрел на него строго и с вызовом. – Здравствуйте!– сказал дядя Костя громко часовому. – Здрав- ствуйте! И прощайте! * 36 * Дядя Костя высоко поднял голову и широкими твёрдыми шагами вышел из Мавзолея. Нико не мог поверить своим глазам: «Я спасен! – думал он, боясь своего счастья. – Я спасен! Но и дядя мой спасен: теперь он спокойно сможет уехать в Грецию!». На следующий день, прощаясь с дядей Костей на Киевском вокзале, Нико подумал: дядя прав. Теперь, перед отъездом, он увидел его действительно другим, свободным, счастливо улы- бающимся и слишком разговорчивым. Он начал рассказывать Нико историю, произошедшую с ним ещё до ссылки в Сибирь: – Однажды, когда я ещё работал пекарем, у меня в чан с те- стом упала справка, а я и не заметил. Это было освобождение от работы. Я начал её искать. Искал везде, обшарил всё – нет нигде! А через несколько дней мне её принесла одна красивая дамочка, но сердитая такая! Она нашла её в буханке хлеба. Женщина стала грозиться: пожалуется на меня в совет – я не соблюдаю гигиени- ческих норм производства хлеба – и ещё наговорила кучу разных угроз. А я смотрю на неё: «Такая хорошенькая»,– думаю и говорю: «Женщина, вы такая очаровательная! Если б не эта бумажка, то я бы никогда с вами так и не познакомился! А я так рад, что это произошло!». Как только я ей это сказал, она сильно покраснела, тут же замолчала и заторопилась уходить. Ну, ты понимаешь, она застеснялась! Потому что я ей понравился! Да-да, я это сразу заметил! Ей также понравилось и то, что я ей сказал! -=- .