Казус Прокофьева Издательство “Классика-XXI” выпускает книгу известного музыковеда Валентины Чемберджи “XX век Лины Прокофьевой”.

глава из книги

“XX век Лины Прокофьевой”

В 1948 году, меньше чем за два месяца, на семью Сергея и Лины Прокофьевых обрушились одно за другим три события, круто изменившие их жизнь. 15 января 1948 года был официально оформлен брак Сергея Сергеевича Прокофьева с Мирой Александровной Мендельсон.

10 февраля 1948 года грянуло постановление Политбюро ЦК ВКП(б), заклеймившее Прокофьева и Шостаковича как формалистов, врагов народа, наносящих вред своей музыкой. Были упомянуты в этом постановлении и другие, “домашние”, композиторы, но цель состояла в том, чтобы проучить и погубить именно этих всемирно известных корифеев русской музыки. 20 февраля 1948 года была арестована по обвинению в шпионаже и приговорена к двадцати годам лагерей строгого режима Лина Ивановна Прокофьева. Слишком быстро, одна за другой, произошли три катастрофы, чтобы не задуматься над совпадением. У Святослава Прокофьева читаем:

“Связь между этими событиями я до сих пор мучительно пытаюсь осознать: Постановление ЦК ВКП(б), женитьба на М. А. Мендельсон и арест мамы”

– эти размышления не оставляют Святослава Сергеевича долгие годы.

Развод и брак по-советски

15 января 1948 года в дневниках Миры Александровны Мендельсон появляется следующая запись:

“Развод с Л. И. оформлен. Ходили в ЗАГС на Петровку, получили брачное свидетельство. Сколько сложного, трудного было связано с этим. К сожалению, Сережа не совсем хорошо себя чувствует, ему надо бы полежать – он задергивал на даче занавески, палка сорвалась и ударила его по голове”.

Первая фраза этой записи – неправда. Развод не был оформлен. Близкие люди знали, что 15 января 1948 года произошло грубое, редкое даже для советского правосудия нарушение закона. Заговорить об этом открыто стало возможным только через несколько лет после смерти Сталина. И тогда только открылись юридически невероятные обстоятельства получения брачного свидетельства, о котором как о чем-то само собой разумеющемся рассказывает Мира Мендельсон.

В том-то и дело, что Прокофьев и Лина Ивановна не развелись, и она оставалась его законной женой. Поставленный органами нашего гибкого советского правосудия в ложное положение, Сергей Сергеевич женился во второй раз, будучи женатым. Сергей Сергеевич Прокофьев и Каролина Кодина заключили брак на юге Германии, в Баварии, в городе Эттале 8 октября 1923 года, о чем гласит соответствующий документ, приведенный в четвертой главе этой книги.

В девятой главе, “Курортный роман”, описывалась история взаимоотношений Сергея Прокофьева с Мирой Мендельсон, она началась в 1938 году и закончилась крахом семьи композитора, покинувшего первую жену и детей перед войной, в начале 1941 года.

Семья Прокофьевых: Сергей Сергеевич, Святослав, Олег и Лина Ивановна

Сергей Сергеевич долгие годы был не в состоянии совершить последний шаг и официально связать свою жизнь с Мирой Александровной. Наконец, преодолев тяжелые сомнения и горестные переживания, он пошел на то, чтобы расторгнуть свой брак с Линой Ивановной и жениться на М. А. Мендельсон.

Привыкший за первые сорок пять лет своей жизни к законам правового общества, он, конечно, и не помышлял о том, чтобы жениться вопреки законам. Прокофьев хотел сделать все как положено: сначала развестись с Линой Ивановной и после этого заключить официальный брак с Мирой Александровной. С ходатайством о разводе он начал обращаться в судебные инстанции. Сюрприз, которого он, по всей видимости, вовсе не желал, поджидал его именно в этот момент.

“Когда отец решил оформить свой новый брак, в суде ему, к его огромному удивлению, сказали, что разводиться вовсе не нужно: брак, заключенный в октябре 1923 года в Эттале (Германия), сочли теперь недействительным, так как он не был зарегистрирован в советском консульстве.

Мама, въехавшая в СССР как жена Прокофьева, в какой-то таинственный момент вдруг перестала ею быть. Отец, будучи уверенным в законности его брака с матерью, обратился в вышестоящую судебную инстанцию, но там ему сказали то же самое. Так он смог расписаться с новой женой без развода”

“То ли он сам поехал, то ли его вызвали. Наверное, вызвали, наступали ждановские времена, по радио гоняли только “Вставайте, люди русские”. Может быть, предупреждали про маму. Что папа мог сделать? Его почти перестали исполнять”, – говорит Святослав Сергеевич Прокофьев. Такое нарушение закона могло произойти только по прямому указанию НКВД или высших партийных органов. Шофер Прокофьева, а точнее отца Миры Александровны Табернакулов рассказывал, что в 1948 году совершенно неожиданно и единственный раз в жизни возил Сергея Сергеевича в НКВД на Лубянку. Эта поездка остается загадочной, но, вероятнее всего, она связана или с арестом Лины Ивановны, или с поощрением брака с Мирой Александровной.

С момента заключения брака Сергея Прокофьева с Мирой Мендельсон в юридической практике даже появился термин “казус Прокофьева”. В самом деле, при наличии законной жены, законно въехавшей на территорию страны вместе с мужем и детьми и поселившейся там, прожившей в СССР к моменту заключения брака с Мендельсон уже двенадцать лет, Прокофьеву даже не просто разрешили, а, возможно, подтолкнули его без проволочек жениться на Мире Александровне Мендельсон.

Она ведет дневник изо дня в день, записывая все подробности своего быта, но ни разу не упоминает о последовавшем через месяц аресте Лины Ивановны. Рассказывая о жизни Сергея Сергеевича и своей, изредка с неприязнью касаясь влияния Лины Ивановны на детей, Мира Александровна как будто бы и не знает, что Лина Ивановна в тюрьме, что ее по абсурдному обвинению в шпионаже приговорили к двадцати годам лагерей строгого режима. Это ведь даже не событие за сценой, оно – на сцене. Сказывается крепкая закваска настоящего советского человека: не знать того, что не положено.

В предисловии к “Воспоминаниям о Сергее Прокофьеве” М. А. Мендельсон М. Рахманова, в частности, пишет:

“В тексте ни одним словом не упоминается об аресте Лины Ивановны в 1948 году и о реакции Прокофьева на это событие. < … > С чисто человеческой точки зрения весьма малоприятны претензии, выражаемые мемуаристкой по поводу тех или иных поступков Лины Ивановны и сыновей Сергея Сергеевича.

Если учесть, что мемуаристка была всего на какой-то десяток лет старше сыновей Сергея Сергеевича, то, казалось бы, она могла лучше понимать их. Думается, в этом сказалось опять-таки глубоко “советское” воспитание Миры Александровны, с одной стороны, а с другой – сознательные или бессознательные, нужные или ненужные попытки самооправдания”.

В записи от 15 января 1948 года, приведенной в начале этой главы, Мира Александровна говорит о том “сложном и трудном”, что предшествовало оформлению ее официального статуса жены. Она, видимо, имела в виду не только обычные перипетии, сопутствующие уходу мужа от детей и семьи, но и некоторую антипатию (может быть, ревность?) к сыновьям Сергея Сергеевича и Лины Ивановны, и сам факт их существования, и свои претензии к ним. Этот мотив звучит на страницах дневника Мендельсон и возникает снова и снова по разным поводам.

Мира Александровна, кажется, хоть по-своему и старалась, но переломить себя и скрыть свое раздражение не могла, – в дневниковых записях она подробно рассказывает и об этой стороне новой семейной жизни.

Нет-нет, да мелькнет на страницах и “неприятная” Лина Ивановна, тогда еще на свободе, и находящиеся под ее влиянием сыновья. Мире Александровне не нравится, как она воспитывала – “лепила” детей. Есть совсем уж странные попытки отрицать ту благоговейную любовь, которую сызмальства питали к отцу сыновья.

29 сентября 1947 года

“Утром приехал Олег. Он теперь иногда приезжает на дачу. Особенно, когда надо о чем-то попросить Сережу … Обед я постаралась приготовить повкусней – блины с закусками, дыня, кофе, а вечером на ужин пирог с капустой, чтобы побаловать Олега.

Перед отъездом отдала Олегу брюки, купленные ему в подарок в лимитном магазине. Они оказались абсолютно впору, и Сережа посоветовал оставить их “для выходов”, а на занятия носить другие. Сейчас у Сережи с Олегом довольно тяжелые разговоры по поводу развода с Л. И.

Сережа решил, что нельзя откладывать этот вопрос, но все переговоры на эту тему с Л. И. безуспешны. В прошлый раз во время нашего пребывания в Москве Олег пришел к нам, и Сережа снова заговорил с ним о необходимости развода, настаивая на том, чтобы Олег передал Л. И. письмо об этом, так как все равно это неизбежно. Олег потерял выдержку. Заявил, что письма не передаст (хотя мы уверены, что это письмо уже у нее, но делается вид, что она ничего об этом не знает). Олег вскипел, заявил: “Все равно ответ мамы ясен”.

Сереже приходится вести переговоры через Олега, так как с Л. И. он уже несколько лет не встречается, не имеет абсолютно никаких отношений, не бывая на Чкаловской. За это время она лепила из детей все, что хотела, и чувствуется, что они, несмотря на уже недетский возраст, действуют под ее диктовку, делаясь милыми, когда что-нибудь нужно, и имея довольно жесткий вид и вовсе не ласковый тон, если Сережа скажет не то, что им нравится. Пока это касается Олега. Святослав у нас не бывает.

Мне почему-то кажется, что у них выработалось тщеславное отношение к имени Сережи при полном непонимании его как человека. То, чем их пропитывали несколько лет, пустило корни. А как бы мне хотелось, чтобы из них вышли настоящие люди, чтобы они по-настоящему, бескорыстно привязались к Сереже. Впрочем, я их еще недостаточно знаю для того, чтобы делать выводы, я еще не вполне представляю себе их жизненные цели и интересы”.

[показать]

Мира Мендельсон и Сергей Прокофьев

К “сложному и трудному” Мира Александровна снова и снова возвращается в своих воспоминаниях. Она жалуется то на одного, то на другого сына. В личном письме, датированном 23.12.2004, Святослав Сергеевич, после выхода в свет дневниковых записей Миры Александровны, пишет мне:

“М. А. изо всех сил пытается оклеветать маму, Олега и меня (и показать, какая она любящая, заботливая и объективная) в глазах С. С. и этим доказать, мол, какие мы все скверные люди, мстя за нашу естественную нелюбовь к ней. Она нас чернит в глазах отца, чтобы поссорить нас или хотя бы ослабить его любовь и заботу о нас. Мы для нее были опасными соперниками, и любые средства были хороши”.

Последнюю фразу записи Мендельсон от 15 января об упавшей на голову Прокофьева палке оставляю на совести автора воспоминаний. В это время С. С. Прокофьев был уже тяжело болен гипертонией.

Арест

Через месяц после якобы совершившегося развода Прокофьева с Линой Ивановной и вступления в брак с Мирой Александровной и две недели спустя после постановления Политбюро ЦК ВКП(б) Лина Ивановна была арестована.

Это было следующее из трех страшных событий в жизни семьи Сергея Сергеевича Прокофьева.

Лину Ивановну арестовали 20 февраля 1948 года. Арест, может быть, и не был полной неожиданностью для Лины Кодина-Прокофьевой. Она не слушала предостережений друзей и недругов, продолжала ходить на приемы в посольства, говорить там на всех шести языках, которыми владела, быть центром внимания. Со всех сторон ей советовали прекратить отношения с иностранцами. Для нее они не были “иностранцами”. И в отличие от Сергея Сергеевича, который прекратил встречи с подданными других стран, Лина Ивановна продолжала встречаться с соотечественниками.

– Но об аресте она не думала? – спрашиваю я Святослава Сергеевича.

– Может быть, даже что-то думала. Потому что ей казалось, что телефон прослушивается. В те времена это было не так совершенно, как в нынешние, и был слышен щелчок включения магнитофона. Потом у нее было ощущение, что за ней ходят. Но с таким ощущением жили все – раз кругом арестовывали, значит, может быть, и за мной придут?

Тем более мама понимала, что приемы в западных посольствах не шли ей на пользу. На свою голову она подружилась со многими, они встречались и созванивались, какой-то француз и американец к нам приходили. Во время войны. Француз был военным. Очень милый человек, кстати. Это он навестил мать Лины в Париже и привез сделанные им ее фотографии, чем очень обрадовал маму. Американец был представитель московского отделения гуманитарной помощи. Он нам приносил какие-то невероятные ботинки. Мы даже у него были, на улице Веснина стоит такой особнячок.

– Так что мама не то что бы легла лицом к стенке и погрузилась в свое горе?

– Нет, это не в ее характере. Она не давала горю проникнуть внутрь, она отталкивала.

Лина Ивановна жила под колпаком. Она сама рассказывает о времени, предшествовавшем аресту, и о самом аресте. Этот рассказ, в отличие от некоторых других, последователен. Арест и лагеря не причинили Лине Ивановне той невыносимой боли, которую она испытала от разрушения своей семьи. В ее воспоминаниях мы в разных вариациях не один раз читаем, что пребывание в лагере последовало сразу после разрыва с Прокофьевым, но она была настолько переполнена горем, что оно заслоняло новые страдания.

Перед арестом Лина Ивановна заметила за собой слежку.

“Я стала замечать, что за мной следят. Пошла к Жене Афиногеновой и почувствовала, что за мной идут. В квартиру позвонила лифтерша и сказала, что какой-то молодой человек ждет меня внизу и хочет со мной поговорить. Женя ответила лифтерше: “Она останется ночевать”. Тогда он ушел, и я смогла вернуться домой.

В другой раз я ждала автобуса. Он подошел, а за мной стоял какой-то человек. Я вышла прежде, чем дверь закрылась, и убежала от него. В этом автобусе ехали два человека из французского посольства, которые сделали вид, что меня не знают.

Однажды я покупала билет в метро. На мне было светлое пальто и цветное платье. Я вошла в вагон, потом перешла из него в другой и быстро сняла пальто. Таким образом я отделалась от слежки”.

Лина Ивановна об аресте:

“В тот день, когда меня взяли на Лубянку, я увидела во дворе мужчин, которые за мной следили. В это время я была простужена и сидела в основном дома.

Позвонил телефон, я подошла, и мне сказали: “Не можете ли вы выйти, чтобы получить пакет от друзей из Ленинграда?” Я сказала, что не могу, и в ответ предложила им зайти ко мне – я жила совсем близко от метро. Они настаивали: “Нет, вы должны прийти сами”. Я сказала, что плохо себя чувствую, но вышла и взяла с собой мои ключи.

Они ко мне подъехали, к тому месту, где я должна была их встретить. Какой-то человек подошел ко мне и спросил: “Это она?” Другие ответили утвердительно, меня затолкали в машину, и мы проехали мимо нашего дома. Тот, кто сидел рядом с шофером, когда меня везли, был настоящим энкавэдэшником.

Я спрашивала: “Почему я в этой машине? Почему вы забрали у меня сумку и ключи?” Они перебили: “К вам должен был кто-то прийти сегодня вечером?” Я ответила: “Я не знаю. Кто-нибудь может забежать”. Я им сказала: “Это ошибка. Я должна была получить пакет”. А они заявили: “Человек, которого вы должны были встретить, преступник”. Я сказала: “Отпустите меня, я должна предупредить детей”.

Вся история с пакетом была подстроена. Это произошло в феврале. Накануне дня рождения Святослава.

Меня повезли прямо на Лубянку, в огромное серое здание в центре Москвы. Старая женщина меня раздела, отрезала все крючки, оторвала все пуговицы. Потом меня заставили идти под душ, сняли отпечатки пальцев и запихнули в бокс, где могли стоять только два человека. Я была заперта как в шкаф. Не было даже стула. Там меня оставили. Я слышала, как снова и снова звенел звонок, шли еще люди, забирали много людей. Бросали им на пол матрацы. Мне дали кислый черный хлеб, немного воды и позже ужасный суп, как настоящему заключенному. Я была в состоянии шока, в ужасе. Стала звать кого-нибудь. Я должна сказать что-то детям. Мне ответили: “Им сообщат”.

Детям сказали, что они могут послать мне смену одежды. Никакой связи.

Я написала, что я хочу, чтобы они мне передали. Мне пришлось ждать всю ночь стоя. И все время раздавались звонки. Лязг запирающихся дверей. Они забрали у меня часы, брошку, кольцо, запечатали все в конверт, но никогда мне ничего не вернули.

Впоследствии я узнала, что они разгромили мою квартиру, и именно поэтому они и спрашивали, жду ли я кого-нибудь в тот вечер.

Святославу было тогда двадцать четыре года, а Олегу девятнадцать.

На допросы меня везли за город на грузовике. Стояли серые дни. Через щелку я видела места недалеко от дома, я слышала лай собак, по утрам кудахтали куры. Меня допрашивали”.

Лина Ивановна Кодина-Прокофьева была осуждена по 58-й статье и приговорена к двадцати годам лагерей строгого режима в находящемся за полярным кругом поселке Абезь близ Воркуты.

[показать]

Лина Прокофьева. Фотография из личного дела после ареста

На следующий день мы поехали к папе на дачу рассказать ему, что маму арестовали. (Телефона на даче не было.) Это был февраль, холодно, машины не останавливались, и мы с Олегом прошли от станции “Перхушково” тринадцать километров пешком.

Мы позвонили, Мендельсон открыла, обалдела при виде нас, глаза у нее расширились, она молча захлопнула дверь и пошла за мужем.

– Захлопнула дверь?!

– Да, конечно. Закрыла. Ведь было холодно. Зима.

– Но не пригласила вас в дом?

– Нет, но она была в накинутом халате, там, наверное, бедлам был в доме. Мы не то чтобы очень долго ждали. Но минут десять – пятнадцать. И тогда папа вышел. Он выслушал нас, потом сказал: “Подождите, мы пойдем погуляем”. Хотел без нее выслушать нас. Он оделся, вышел, и мы какое-то время ходили по дороге, рассказывали все, что случилось, про арест и обыск. Он задавал нам вопросы, очень коротко. Больше молчал. Видно было, что известие оглушило его.

– Он ничего не сказал, но выражение его лица переменилось. Опять-таки, может быть, он был готов к этому. Из-за поездки в органы. Таинственной. Но и вообще кругом шли аресты. Так что он не очень удивился. Знал, что она ходит по приемам. Один коммунист сказал, что не надо этого делать. Мы же приперлись из Перхушкова пешком, тринадцать километров, зимой, и ему так хотелось узнать все эти подробности – он же мог устроиться с нами в своем кабинете, в тепле, а мы пошли гулять, чтобы без свидетелей. Но потом, когда мы вернулись, нас все же позвали в дом.

Олег и Святослав не знали, что делать. Бросились к Шостаковичу, депутату Верховного Совета СССР. В ту пору очень многие обращались к нему за помощью, и Шостакович всегда старался сделать все возможное. Увы, он не мог помочь им.

– Раз уж Молотов и Калинин ничего не смогли сделать для своих арестованных жен – руки по швам и еще улыбались, – то отец или Шостакович, конечно, были совершенно бессильны. Лину Ивановну арестовали как иностранку. Пока был папа, она с ним ходила на приемы, а потом стала ходить одна, у нее были там друзья, среди “врагов”, и этого было достаточно, – поясняет Святослав.

Святослав рассказывал мне, что вскоре после ареста мамы он наивно обратился за помощью в юридическую консультацию к адвокату. Ему помогли составить письмо с изложением всего произошедшего и просьбой о свидании и велели прийти за ответом. Много раз ходил Святослав за ним, юрист только руками разводил: мол, нет ответа, и все тут.

После ареста Святослав и Олег искали маму прямо по-ахматовски – в справочной на Кузнецком Мосту. Долгое время ничего не могли узнать. Пытались что-то передать, когда узнали, что она в Лефортово, но до суда у них ничего не принимали. Встречи тоже запрещались. Потом был суд – не суд, а так называемая “тройка”: сидят три человека, перед ними проходят по очереди десятки людей, и они в считанные минуты решают судьбу каждого.

– Маму признали виновной в шпионаже и измене Родине и вынесли приговор: двадцать лет строгих лагерей.

Позже она не рассказывала о тюрьме, о допросах, но из отдельных, очень коротких упоминаний мы знали, что она прошла карцер, были и ночные допросы с ярким светом в лицо, многое другое. Отца во время этих допросов они называли “этот предатель”, “этот белый эмигрант” и тому подобное

Зловещее дыхание МГБ

Из воспоминаний Святослава Прокофьева:

Живя с 1990 года во Франции, где я родился, я часто слышал от людей, узнававших о мамином аресте в 1948 году с последующей отправкой ее в ГУЛАГ на Север, удивленный вопрос: “А что, ваш отец разве не мог содействовать ее освобождению?!”

Это свидетельствует о полном незнании обстановки, порядков и всеобщего чувства страха, повсеместно царившего в СССР. Они также не знали, что в этот период были арестованы жены Молотова, Калинина (так называемого “президента СССР”) и других. Их “несчастные” высокопоставленные мужья ничем не могли помочь, раз Сталин так решил!

Уже и то было хорошо, что в это жуткое время мой отец, оставивший семью, осмеливался изредка встречаться с нами – двумя его сыновьями. Во время одной из этих встреч папа – гениальный, но наивный человек – вдруг говорит мне:

“Знаешь, один коммунист мне сказал (причем это сакраментальное слово в его устах звучало безапелляционно, тем более что имелся в виду отец Миры Мендельсон – Абрам Соломонович Мендельсон – “старый большевик”, профессор-экономист и т.д.), что ты, студент Архитектурного института, должен пойти к своему директору и заявить ему, что твоя мать на днях была арестована органами МГБ”.

Ничего не поделаешь – я так и поступил, про себя думая: хорошо, что мои советчики не додумались до того, чтобы я приготовил письменное заявление. Я уже ничему не удивлялся. На мое счастье, вместо директора сидел его заместитель, известный своей порядочностью (были и такие) профессор Николаев, который, вместо того чтобы “еще подлить масла в огонь”, утешал и успокаивал меня, предлагая продолжать заниматься.

Это было так неожиданно в моей ситуации, что я совсем растерялся, тем более что в связи с арестом мамы я в своей личной жизни тоже успел ощутить зловещее дыхание МГБ.

Моя любимая девушка Майя, однокурсница, в которую я тогда был очень влюблен, оказалась дочерью партийного секретаря райкома! К тому же она дружила с также учившейся у нас дочерью всесильного тогда Г. М. Маленкова!

Как потом, много позже, мне рассказала Майя, ее грубо, буквально в приказном порядке заставили прервать со мной все отношения, пригрозив в случае ослушания “отправить к моей маме”. А для верности “посоветовали” ей немедленно выйти замуж за “проверенного человека”. Майя была очень интересной девушкой, и поклонников у нее было много. Со страха она мне ничего не рассказала, и для меня все выглядело как банальная измена. Мне трудно было пережить эти удары судьбы…

Вдобавок в это время шла работа над дипломным проектом. Я чуть не сорвал его. Спасибо, что у меня была очень участливая консультантша, которая мне помогла, и я успел все сделать.

Правду о Майе я узнал лет через двадцать. После своего рассказа бедняжка лишь робко спросила, смогу ли я ее когда-нибудь простить. Я был настолько ошарашен, что ничего ей не ответил, а сам думаю, что простить не могу…

материал В.Чемберджи “Культура”

-=-

БОРИС ЗАПЛАВНЫЙ КАЗУС ПРОКОФЬЕВА

глава из книги

Вы сейчас не можете прокомментировать это сообщение.