Бабушкино одеяло
Часть первая
Я в Крепости, в том внутреннем городе, в Ичери Шехер. Крепость, как ядро была основой многих городов – как на Востоке, так и на Западе. А сейчас я стою на одной из улиц, знакомой и незнакомой. Горизонтали плоских крыш на разных высотах от земли, от асфальта тротуара, брусчатки улицы, местами чудом сохранившейся.
Вот прогрохотала своими деревянными колесами арба. Причина такого шума - железные полосы, набитые на ободья. За ней другая, третья. Нехитрая конструкция из четырех несущих балок, между ними на скобах подвешена большая бочка, литров на 500. Шум, скрежет, визг осей и глухой ритмичный удар бочки о боковые балки…
Везут нефть, мазут. Направление - к морскому причалу. Там этот груз ждет барка с открытым в небо чревом – трюмом. Сам причал с множеством грузовых барж я заметил, когда поднимался от моря, идя к Девичьей Башне. Она была та же, но другая. Все подножие Девичьей Башни было закрыто невысокими домами в 2-3 этажа. Крыши домов доходили до горизонтальных каменных выступов – каннелюров, которые сплошными полосами опоясывали тело Башни до вершины. От нечего делать я стал пересчитывать полосы: 1,2,3,…10,…,20… Кажется, одну пропустил. Начал снова считать: 1,2,3,…30,31, Вроде не ошибся. Все на месте.
Как будто кто-то мог спилить их и унести домой. Так, окна-бойницы на месте – ровно девять штук. Вид у Башни довольно внушительный. Местами зияют огромные выщерблины. Они ранами покрывают кладку Башни. Это следы ядер русской эскадры, в упор расстреливавшей Крепость. А Башня была отличной мишенью для незваных гостей. Ни ядра, ни попытки взорвать Девичью Башню или водрузить на ее вершине андреевский флаг – не имели успеха. Вспомнил, что старожилы Крепости мне рассказывали о некоем Горхмазе, который два раза по ночам срывал флаг. Взбирался на Башню по каннелюрам. Как стояла она, так и стоит гордо. Неприступная Башня-девственница…
Позже, раны эти залатают камнем, закроют бреши, а сейчас она как немой свидетель посягательства на Нее и Крепость..
Из этих раздумий меня вывела повозка, на которой сидел сбоку, свесив ноги в чарыках, мужчина средних лет. Она была нагружена мешками, сваленными в кучу. По-стариковски кряхтя, виляя двумя парами колес из стороны в сторону – она едва не задела меня осью заднего колеса. Пришлось резво отскочить в сторону – иначе зацепило бы за брюки. Оси разбитые, старые. Оттого колеса и виляют. Повозка проехала, а запах от груза еще стоял в воздухе. Дыни! Только они могут так пахнуть.
… А на пристани истошные крики. Пытаясь понять, в чем дело, обернулся. На причале арба, накренившаяся в сторону моря. Недалеко валялось колесо. Из разбитой бочки тяжелыми толчками выливалась нефть. Уже образовалось озеро – лужа. Вся ее поверхность отливала черным лаковым блеском под солнцем. Вокруг суетились люди, вымазанные с головы до ног. Они скользили по нефти ногами, падали, вновь поднимались, пытаясь сохранить остатки нефти в бочке. Но все было тщетно - лужа расплывалась на глазах, захватывая ноги все новых участников этого происшествия… и, ругань, советы – все смешалось в единой голосовой неразберихе. А лужа все разрасталась…
Кто знает, сколько крови, слез, пота замешано в ней? Кто знает, сколько людей погибло из-за нее, в ней? Кто знает, сколько людей вдруг стали богатыми из-за чистой случайности, волею Судьбы? Сколько молитв и проклятий услышало небо? Чем измерить количество вздохов, умерших надежд, несбывшихся мечтаний? Кто записал плач и мольбы, обращенные к Небу? Где эти звуки, эта печальная песнь человеческого горя?
Скрипят арбы, крутятся ободья, изо дня в день наматывая на деревянные колеса бесконечный маршрут с двумя конечными точками: загрузка – разгрузка.
Скрипят арбы; изредка, то ли от лени, то ли просто так заревет верблюд. Привычно стегнет его веревочным кнутом погонщик, просто так, на всякий случай – шагай, мол, и снова скрип арбы. У каждой арбы свой шум, свой неповторимый голос. У каждого погонщика своя манера объясняться с верблюдом. Верблюды все разные, тощие, упитанные. С густой шерстью и почти лысые от ремней упряжи, что местами протерли шкуру до ран. Сердитые и важные, с норовом и без, но одинаковые в одном – такие разные…
Передо мной улицы моей Крепости – но все иное, и музыка города другая.
Я вошел в Крепость, вернее, вступил в лабиринт, улочек и тупиков, а «нитью Ариадны» будет моя память и опыт «старого крепостного». Вот позади остался еще один замысловатый поворот, и я остановился перед домом, который построил Муса Нагиев – известный в городе человек, оставивший по себе память и в мое время. Сейчас этот дом сверкает своей нежилой чистотой и законченностью. Он еще не успел покрыться патиной времени, не стал по-настоящему живым. Сейчас он выглядит как картинка на коробке леденцов «монпасье».
Эту лавку сладостей я заметил при входе в Крепость. Огромные буквы своим жестяным блеском призывали вкусить сладости Востока с французским прононсом. Позже здесь будут продавать цветы рядом с коврами, килимами, а чуть дальше разместится фотоателье с новейшим оборудованием.
Тем временем из-за угла дома появляется пара конных городовых. Стараюсь ничего не упустить из костюма этих блюстителей порядка. Белые полотняные кителя застегнуты на все пуговицы. Пуговицы круглые, размером около двух см, блестят на солнце своим поддельным желтым цветом золота, с давленым изображением двуглавого орла. Грудь крест-накрест перехлестнута ремнями портупеи. Ремни пропущены под мягкие матерчатые погоны. Слева висит кавалерийская чуть изогнутая шашка. Эфес и рукоятка также нестерпимо «бьют» по глазам своим начищенным блеском. Справа, почти на ягодице, большая кобура из желтой лакированной кожи. Наверное, свиная.… Только она приобретает такой лоск и цвет от времени. А в кобуре наверняка револьвер «Смит-Вессон» образца 1869 года. Но на вооружении армии и полиции они появились лишь с 1871 года. Насколько я помню, в 1873 году этот револьвер, вернее, его русский вариант, на международной выставке в Вене получит золотую медаль. Он был прост, удобен в руке и надежен. При калибре 10,67 мм поражал цель с достаточной убойной силой. Легко перезаряжался при разламывании ствола вниз, обладал еще рядом достоинств, которые я подзабыл, но для своего времени это было прекрасное оружие.
Штанины городовых из синего сукна были заправлены в высокие облегающие сапоги из черной кожи. По бокам штанов нашиты желтые широкие полосы. На голове фуражки из белого полотна с красным околышем, без козырька.
Звук копыт лошадей, скрип портупеи, мерные движения всадников - все это привлекло мое внимание, отключил от уличной среды, с ее многозвучием так, что я вздрогнул, когда услышал сердитый голос: "Посторонись! Дай дорогу!"
Согнувшись в три погибели, амбал придерживал двумя руками огромный тюк. Его почти не было видно из-под груза. Я спешно отскочил в сторону. За амбалом шел дородный, с огромным животом мужчина в костюме-тройка. Костюм был полосатый, с чередованием серых и черно-коричневых полос шириной в два пальца.. Жилетка не могла сдержать это обилие чрева, раcстегнувшись на трех нижних пуговицах. Из кармашка жилетки вверх бежала золотой толстой змеей цепь от часов и на уровне второй пуговицы исчезала на груди, такой же мясистой и жирной, как живот. Рубашка без банта, без галстука или шелкового витого шнура была с воротником в виде стойки. Чуть выше начинались складки подбородка (или это было продолжение груди?). Глаза, а вернее, щели-глазки, были спрятаны на лоснящемся лице, сплошь усеянном бусинками пота, (хотя обладатель полосатого костюма правой рукой то и дело вытирал лицо платком). Он старался не отставать от тощего носильщика. Со стороны казалось, что эту тяжелую ношу несет не амбал, а толстяк в тройке - столько страданий выражали его лицо и фигура.
Скользнув по мне осоловевшим от духоты глазом, он затрусил вслед амбалу. Сделав шаг, другой, все время озираясь на фасады домов, я чуть не наступил на "сувенир", который оставила одна из лошадей городовых. Вовремя заметив "мину" и опасаясь быть помехой кому-нибудь еще, я перешел на менее людную часть улицы.
С этой точки хорошо раскрывалась "Джума-мечеть". Сложная по плану и довольно необычная - неправильный шестигранник - эта мечеть интересна была и тем, что под ее фундаментом обнаружили остатки древнего языческого храма. Но это будет отражено в работах более поздних ученых. А сейчас она такая, какой мы уже ее не увидим.
В самом начале XХ века одним из местных меценатов мечеть была отстроена заново. Конический купол был новаторским приемом в архитектуре. Я знал, что внутри, в интерьере, очень много глазурованной керамики-изразцов. Этот архитектурный объект хорошо "держал" угол двух улиц. А минарет был точкой, восклицательным знаком в горизонтали, идущей от Девичьей Башни,и пандусом другой улицы, что поднималась вверх к "Мейдану Тутового Дерева". Чуть выше должна быть мечеть Мухаммеда, позже прозванная "Сынык-Кала" - типичный образец архитектуры Ширвана со своим минаретом, приземисто невысоким. По форме минарет напоминал древние башни-донжоны, тут и там разбросанные по всему Абшерону.
Из-за угла Джума-мечети появился уличный разносчик. В плетеной корзине на спине виднелась большая фляга-кувшин из кованой меди. По краю горлышка кувшина и на ручке олово сошло, обнажив желто-красную медь. Горлышко заткнуто туго свернутым комком цветастой материи. Мое внимание вновь привлек костюм. Серая рубашка, на плечах и чуть ниже ворота серый цвет сменился на рыжеватый: пот и солнце сделали свое дело. Черные широкие брюки. Босые ноги - я в туфлях чувствую жар от мостовой, а каково ему? Похоже, привычка ходить босиком сделала подошву его ног бесчуственной. Голова повязана цветастым платком - на черном фоне мелкие белые и желтые цветочки. Давно небритое лицо, лопатообразные ладони рук. Из-под густых черных бровей на меня смотрят острые, проницательные глаза. Вот он подошел, скинул ремни из прошитого полотна и бережно опустил свою ношу рядом со мной. Все также глядя на меня, полувопросительно:
- Господин не желает шербета? Холодный! Сладкий!
Я отказался, сославшись, что минут десять тому назад побывал в чайхане. Разносчик не стал настаивать, постоял немного, затем, продев руки в ремни, поднял свою ношу и медленно пошел вверх, куда я и собирался идти. Выждав немного времени, я пошел следом…
Часть вторая
За спиной послышались неторопливые шаги. Я обернулся. Парень с плетеным зембилем в руках, доверху наполненным банками с чем-то белым. Продавец увидел, что я смотрю на него и закричал на всю улицу:
- Катых! Катых кому! Ай, катых кому, вай катых кому! Катых, катых, как мед катых! Попробуй - все болезни снимет! Настроение поднимет! Аппетит сытого будит! Купи, купи - почти даром даю!
Все это произносилось нараспев, недурственным тенором, почти не переводя дыхания. Ну и здоровая глотка у этого парня! И легкие с хорошим объемом, диафрагма очень подвижна, если позволяет вдохнуть такой объем воздуха. Его призыв купить молочный продукт эхом раскатывался по улице. (С его голосом – да в "Ла-Скала" – уверен, пройдет вне конкурса. Такой талант пропадает…). А парень подправил хурджун на левом плече, поднял свой зембиль и направился вниз по улице. Вскоре он скрылся за углом.
Шорох на другой стороне улицы привлек мое внимание. Кошки шебуршили на куче отбросов, но, завидев направляющуюся к ним лохматую собаку, бросились наутек. Пес тяжело дышал, пасть была полуоткрыта, из нее вывалился розово-красный язык. Не обращая на меня внимания, собака медленно побрела наверх, к мейдану. Пора было и мне продолжать свой путь. Наконец, миновав еще два крепко построенных дома, я вышел на мейдан.
На своем "законном месте" росло тутовое, чуть не написал дерево, а точнее деревце, ростом с человека.
В ХХ веке дерево это будет старым и большим. Под своей тяжестью оно накренится к земле. Не одно поколение мальчишек лакомились его большими, белыми ягоды. Они были очень сладкие и вкусные. Но в один из октябрьских дней начала 1990-х годов тутовое дерево рухнуло под натиском Хазри. Смерть Тутового Дерева переживали все, настолько свыклись с ним. Оно было неотъемлемой частью Крепости. О дереве были сложены песни, мейхана. А теперь оно лежало в виде дров, и это было грустно. Но нашелся мудрый человек. Расчистил площадь, вывез погибшее дерево, а на его месте посадил молодое тутовое деревце. А площадь не потеряла своего имени – «Тут агачы мейданы»
Я смотрел на деревце. Я знал жизнь этого дерева и видел смерть его, пока еще юного. Я знал историю этого старого знакомого.
Хотелось подойти к нему и шепнуть, чтоб рос крепким, чтоб корни пустил поглубже, чтоб никакая буря не сломила его. Деревце будто услышало мои мысли и весело зашелестело пока маленькой кроной…
Я перевел взгляд на улицу слева. Она резко поднималась вверх и была покрыта квадратными мостовыми камнями. На этой улице, чуть выше, находится мечеть "Сыных кала".
Интересно, сейчас, в 1879 году, - как она выглядит? Свое название она получила после того, как снаряды с моря, с русской эскадры, без конца рвались вокруг нее и на ней.
Верхушка минарета была снесена очередным разрывом. Ствол минарета представлял собой печальное зрелище. Сам купол мечети обвалился, обнажив искусную круговую кладку. Разрушения были значительные.
Позже, в ХХ веке реставраторам изрядно покорпеть, восстанавливая одну из верхних мечетей, с минарета которой видно было далеко в море.
За этими мыслями просмотрел появление маленького ослика, донельзя груженого едва передвигающего свои тонкие ноги. На нем восседал седой старик. Голова старика была обмотана чем-то, что отдаленно напоминало тюрбан. Худые ноги старика свисали по бокам ослика и чуть не касались дороги. Слева и справа на ослике были укреплены деревянные ящики – подмостки, в которых находились глиняные кувшины с узким горлом. Справа, с моей стороны, на веревочке болталась жестяная кружка. Сейчас услышу, что продает этот “всадник”:
- Шолларская вода! Холодная – рот сводит! Шоллар! Шоллар!
Ослик начал “притормаживать”, повинуясь команде седока, и после многочисленных причмокиваний, ударов кулачком старика между ушами несчастного животного, все-таки решил остановиться. Кряхтя и что-то бормоча в седые усы, старик медленно слез, а вернее, сполз с драного, в заплатах, подобия седла. и, шаркая по пыли тротуара стоптанными чарыками, направился к входу в виде арки, ведущего во внутренний дворик дома. Через минуту его негромкий голос возвестил обитателям дома о холодной, шолларской воде…
Какой долгий путь проделал этот старик! Ведь основной раздаточный узел Шолларского водопровода находится неблизко – на станции Насосная. Благодаря Гаджи Зейналабдину Тагиеву мы, бакинцы ХХ века, пьем эту изумительную воду, правда, не все…
Вытирая куском материи свою голову (головной убор он снял), появился в проеме арки водовоз. Жарко! А до вечера, когда тени от крепостных стен перекроют улицы и лягут синими лоскутами на стены домов, так много времени! Душно, и поэтому не видно жителей на улицах. Только те, кто вынуждены зарабатывать свой хлеб в поте лица под безжалостным бакинским солнцем…
Интересно, как удается сохранить воду прохладной в такую жару? Я заметил, что кувшины упакованы в некие одеяльца из разноцветных лоскутов ткани. Гурама… Так называется этот прием. Составление и сшивание из пестрых кусков материи, обрезанных в виде простых геометрических форм, единого, многоцветного полотнища. Бедность, экономия во всем, когда в хозяйстве ничего не выбрасывается и всему находят применение, толкнуло людей на создание таких неожиданно прекрасных вещей. Удивительно, но прием, применяемый во всем мире на протяжении большого отрезка жизни людей, поколений – прием, который использовали разные народы, не общаясь друг с другом – у каждого из них имеет свой неповторимый красочный строй. Прием один – результат разный.
Так размышляя, продолжаю наблюдать за стариком-водовозом. Вот он подошел к ослику, подправил подпругу, затянул ремень на его брюхе, слегка приподнял деревянный ящик – подмостки и, засунув руку под седло-тюфяк, что-то укрепил там. Что-то пробурчал ослу на ухо (или мне так показалось?), направился по улочке вверх.
- Вода! Шолларская вода!
Голос нырнул вслед за стариком в узкую щель облупленных дверей, откуда глухо донеслось:
- Кому вода?! Шолларская! Прохладная!…
В клетчатом костюме, держа подмышкой тросточку, вышел из проема арки молодой человек. Узкая полоска усиков “приклеена” к верхней губе полного (или упитанного?) то ли студента, то ли чиновника. Штиблеты черные с белыми вставками, пуговицы жилетки, пряжка ремня – все вычищено и сияет. Аккуратен! По характеру, видимо, педант. Жилетка застегнута, несмотря на жару, на все пуговицы. Вот, отодвинув полу пиджака, он достал двумя пальцами из правого кармашка жилетки часы, поднес их поближе к глазам.
Наверное, близорук, а очки не носит. Стесняется?
Затем также двумя пальцами закрыл крышку часов и опустил их в кармашек жилетки. Посмотрел налево, направо, и быстрым шагом исчез за углом.
Тем временем раздался скрип двери,из которой вышел старик. Прилежно прикрыл створку двери и направился к ослу. Навьюченное животное задрало большую плоскую голову, открыло пасть и через секунду ослиный рев сотряс застывший воздух улицы. Кажется, это было сигналом старику, что нечего здесь делать – пора дальше, в путь по узким улочкам Крепости.
Может, впереди им обоим улыбнется удача, и они, продав воду, смогут вернуться домой. Один в глинобитную хижину, а другой в тень амбара к своему сену, к вчерашним сухим коркам хлеба…
Над аркой, на втором этаже, резко отворилась створка окна. Она со стуком ударилась о стену дома. Перекрывая ослиный рев, закричала визгливым голосом женщина:
- Старик! Убирайся прочь и забери осла! Клянусь Аллахом, что попадет в руку – швырну в тебя! Ребенок испугался! Совсем нет совести!!! Интересно, к кому были обращены эти слова о совести – ослу или старику? Ослик повел ушами, будто понял, что сейчас ему влетит от хозяина и от женщины сверху в окне, также неожиданно замолк.
Будто кто-то щелкнул выключателем и обесточил бедное животное. Чем был вызван этот рев? Жалобой на зной, на непосильную ношу или на Судьбу вообще? Чем объяснить этот крик души «партнера» старика-водовоза?
Последний хлестнул осла веревкой и, подняв лицо вверх, к окну, запричитал:- Ухожу, сестра, ухожу! Не сердись, прошу тебя! Осел - он и есть осел!
И сердито ослу: - Пошел, ишак, сын ишака и внук ишака! Вечно ты меня позоришь!!! Пошел, пошел!
И снова - вверх:
- Извини еще раз. Прости наш грех…
Конец фразы старика был оборван сердитым мужским голосом. Из окна высунулось сплошь в щетине лицо, с бородой до глаз, которые прятались под густыми бровями, и на старика обрушился шквал негодования:
- Не тебе было сказано убираться отсюда?! Клянусь 12 имамами, сейчас спущусь и смешаю тебя с ослом, осла с тобой! Уберешься ты, наконец, или нет?!
Увидев, что дело принимает серьезный оборот, Водовоз схватил осла за поводья и стал тянуть, все время приговаривая:
- Я что?! Осел – есть осел! Когда хочет, - кричит, когда хочет, - молчит! Иди же, иди! Позор моей головы! Будь проклят тот день, когда я тебя увидел! Будь проклят тот, кто тебя продал! И трижды проклят тот осел, который тебя купил!!!
В палящем воздухе улицы еще долго звучали проклятия расстроенного старика. Наконец, и его голос затих. То ли далеко ушел, а может, устал браниться…
С улицы, куда скрылись торговец водой со своим «транспортным средством», послышались торопливые шаги. Наконец, из-за угла появился мой знакомый незнакомец в клетчатом костюме и быстро нырнул под арку. Что-то забыл дома? Может, встреча не состоялась? Или опоздал на нее? Будто в унисон моим мыслям, «клетчатый» вновь появился в проеме арки. Он держал в руке тугой сверток каких-то бумаг. Торопливо достал часы, мельком взглянул на стрелки, переложил бумаги из руки в другую руку и направился к «ширванскому» выходу из Крепости, который вёл на Николаевскую, рядом с Думой.
Часть третья
Минут через десять в проеме арки появилась запыхавшаяся пожилая женщина. Чадра соскользнула с седой головы на плечи и тяжелыми складками легла за спиной. Один угол платка волочился по земле. Ее голос был тревожный:
- Мамед! Ай Мамед! Да буду я твоей жертвой! Опять забыл! Мамед, вернись! Бумаги еще остались!
Видимо, растяпа-Мамед далеко ушел. Придется ему возвращаться.
Заметив меня, она спросила: - Сынок! Не видел, куда ушел мой сын?
Я замешкался, так как не ожидал вопроса, а потом показал рукой в сторону выхода из Крепости, где исчез ее рассеянный сынок. Я не понимал, зачем ей было знать, куда ушел ее сын. Что, она собирается догонять его? Оставив ее решать свои проблемы, я продолжил свой путь по столь знакомой и незнакомой мне Крепости. Меня интересовал дом, который я хорошо знал. В том времени, где я жил. Мне было интересно знать, кто сейчас, в этом времени живет в этом доме.
Ну, вот и он, но что-то не давало мне покоя…
Фасад дома тот же, камни, правда, чуть светлее, широкая мраморная ступень та же, но без выбоины в середине - ее сделали рабочие «Барпачы» в 1985 году, зацепив ломом при реставрационных работах. Слева от двери должна быть трещина в камне портала. Верно, на месте. Я дотронулся до нее, как до старой знакомой. А чуть выше не успели появиться имена - моего друга и мое, с кривыми цифрами «1957 год». Сколько усилий было затрачено на царапанье гвоздем сей «знаменательной» даты.… Но камень чист. Это естественно. Ее, надписи, пока нет…
Я вздрогнул от голоса за спиной. Обращались ко мне:
- Сын моей сестры! Кого-нибудь ищешь? Или потерялся?…
Я обернулся. Передо мной стоял грузный мужчина лет 55.. Борода его была аккуратно подстрижена и отливала медно-красным цветом. Наверное, от хны.
- Чего молчишь? Когда старший спрашивает, долг младшего отвечать, или тебе об этом никто не говорил?
Не знаю почему, но вопрос смутил меня, и я ответил не совсем точно:
- Нет, спасибо. Ничего не надо. Я никого не ищу, просто смотрю.
"Меднобородый", так в уме я окрестил его, тем временем продолжал:
- Ты не стесняйся. Сам откуда? Какого рода? Что-то я тебя никогда не видел в нашем квартале. Я здесь всех знаю, и меня знают. Как зовут тебя? Может, я твоего отца знаю?
Что я должен был ответить "меднобородому"? Как он мог знать моего отца, если он еще не родился? А я тем более должен родиться много позже? Как объяснить ему, что в этом доме живу я? Правда, не сейчас, а в другом времени. Но в этом доме.
Мое молчание становилось неприличным, надо было что-то срочно говорить:
- Вы не беспокойтесь! У меня нет плохих мыслей. Этот дом немного похож на мой дом - поэтому я и смотрю на него. Вы извините меня. Я пойду. Простите, если побеспокоил Вас.
Но "меднобородый" оказался словоохотливым. И, к тому же, он не на все вопросы получил ответы. Надо ждать продолжения беседы. Словно угадав мои мысли, "меднобородый" произнес:
- Меня зовут Гаджи-ага Керим. Я живу в этом доме 5 лет, со дня постройки. А стороил его Гаджи-ага Гаджинский по моему заказу. Нравится? А вот там, внизу, ниже по улице, живет мой младший брат. Дай Бог здоровья ему и его семье! Видишь его дом? Копия моего дома! На нашей улице всего два таких дома. Всем нравится. А где твой дом? Не помню, чтоб Гаджинский посмел построить такой же дом без моего ведома. Что мы стоим на улице? Может, зайдешь, выпьешь стаканчик чая? Не стесняйся! Мой дом - твой дом! Заходи внутрь!
Он поднял голову вверх и громко сказал:
- Госпожа! У нас гости!
Затем широким жестом распахнул дверь, повторяя:
- Заходи, заходи! Гостем будешь! Что говорили наши отцы? «Гонага гурбан олум, гялдийи йола да» «Гонагы олмайян эвляр йыхылса йяхшыдыр»" «Гонагсыз эв – сусуз дейирман!» - правду говорю или нет?!
"Меднобородый" опрокинул на меня столько пословиц, что я опешил.
Если отказаться от приглашения - обидится. По лицу вижу, говорит искренне, а войти - стесняюсь.
Мои сомненья были разрешены легким подталкиванием в сторону открытой двери. Мы начали подниматься по мраморным ступеням. Со второго этажа доносились перезвон посуды – аврал, вызванный нежданным гостем. Поворачивать назад было поздно. Следом, тяжело ступая по ступеням, шел хозяин дома. Я сделал последнюю попытку:
- Лучше мне уйти! Очень уж много беспокойства я доставил Вашей семье…
"Меднобородый " оборвал меня:
- Как тебе не стыдно? Что завтра соседи скажут про меня? Гостю стакан чая даже не предложил, гость от дверей ушел! Ты хочешь моего позора?
Его гневную тираду прервал рев осла на улице. Кажется, водовоз решил попытать счастья и на этой улице. Вдруг осёл как-то страшно икнул и прекратил свою начатую было песню. Наверняка, досталось от хозяина. Между тем мы уже поднялись на площадку второго этажа.
по обыкновению глянул вверх, проверяя, не отвалилась ли с потолка штукатурка, не появилась ли новая трещина? Это стало своего рода привычкой. Сейчас, поймав себя на этом движении, невольно улыбнулся. Тот же дом, та же лестница, - но все не то, не мое…
Слева в дверях появился мальчик-подросток. Гаджи-ага подозвал его и представил мне:
- Это мой младший. Ага-Керим его имя. Моего покойного отца так звали. Ага-Керим, покажи дорогу гостю!
Пока шел ритуал гостеприимства, я вспоминал прочитанное из фантастики. Не будет ли мое вторжение в частную жизнь обитателей этого дома нежеланным для будущего, не отразится ли на ходе Истории? Эта мысль металась в моей голове, как случайно залетевший воробей мечется в поисках выхода, бьется об стекло, тщетно стараясь вырваться из неожиданной западни…
Ага-Керим протянул руку в ожидании, когда я сниму пиджак. Умывшись, я был приглашен в большую комнату. Мое внимание привлекла большая картина в лепной, чуть потускневшей от времени золоченой раме. Она висела между двумя нишами на торцовой стене. Это был портрет во весь рост мужчины в черкеске с серебряными газырями. Серебряный узкий пояс, на нем висит кинжал в богатых ножнах, сплошь устланных самоцветами. Левой рукой мужчина опирается на рукоятку кинжала, а правая свободно опущена вдоль тела. Из-под нагрудного кармана с газырями проходит через грудь на правое плечо желтая, шитая золотой нитью лента. На голове высокая черно-коричневая папаха из каракуля. Взгляд направлен чуть влево от зрителя. Изображен мужчина на фоне гор с холодным синеватым воздухом.
Неплохая работа. Горы можно было бы еще прописать. Да еще добавить блеска камням на ножнах. Оживить бликом ленту, обыграть муар на ней. А впрочем, и так хорошо.
Я обернулся к Гаджи-аге: - Кто это? Кто написал этот портрет? Когда?
Гаджи-ага будто ждал этого вопроса и сразу ответил:
- Это и есть мой отец Ага-Керим-Мир-Мовсум-Меджид-ага, пусть могила его будет благословенна, как и могилы ваших покойных. Редкого ума был человек! Знал четыре языка! Коран наизусть читал! Да пребудет в радости его дух и дух его отца - моего деда! Аминь! Что, нравится? А написал его большой художник. Живет, а может, умер, а если умер, пусть земля ему будет пухом, в столице, Санкт-Петербурге. Говорят, что он и русского царя рисовал. Сергеев его фамилия, вот внизу его подпись и дата. 1812 год.
Интересно, Наполеон уже объявил войну России или пока всё впереди?
Гаджи ага вторгся своим зычным голосом в мои раздумья, прервав исторический экскурс: В этот год я родился, а наверху у меня портрет деда, но его рисовал другой художник. Мне он меньше нравится. Этот лучше. Тебе понравилась картина? Как живой, правда?
В комнату вошел юноша лет 18-ти. Гаджи-ага представил его:
- Это мой средний. Я назвал Меджид-ага. В честь деда. Еще есть старший – Мир-Мовсум, его я послал в Аштархан по торговым делам. Все сыновья хорошие, - дай Бог и тебе таких. Сколько их у тебя?
На меня уставились изучающие глаза Гаджи-аги, надо было отвечать-никуда не денешься.
- Дай Бог всем здоровья! Чтобы сыновья твои никогда не задавались вопросом "что делать". Чтобы удача всегда была в твоих делах! Счастья тебе и твоим близким! А я пока не женат, работы много, да и время уже прошло…
С улицы донеслось ржание лошади, затем ее фырканье. Шум колес затих. Кто-то подъехал к дому. Заметив, что я прислушиваюсь к звукам с улицы, Гаджи-ага пояснил:
- Это наш сосед, Мир-Надир, на фаэтоне приехал с работы. Утром его отвозят, а вечером привозят домой. Уважаемый человек. На промысле у Нобеля работает. Инженером. Его чтят рабочие и начальники. Как и его отец, очень суровый, но справедливый. Когда я был маленький, мы, дети, очень боялись его отца, земля ему пухом!
Пока мы разговаривали, низенький столик застелили красно-бордовой шелковой скатертью. На ней были вышиты золотыми и серебряными нитями сложные растительные орнаменты…
Эх! В музей бы такую красоту! Как она сверкает при свете восьмилинейной керосиновой лампы! Древнее искусство - тикме - вышивки драгоценными нитями; какое великолепие красок, линий и фантазии! Какая тонкая, ювелирная работа! Господи! Что за красота! Откуда это? Я впервые вижу такое! А как смело! Фон темно-красный с мерцанием желтых золотых нитей в переплетении со светло-серым цветом серебра. Умное чередование ритма, толщины узора! Недаром наши тикме так ценились на всех международных выставках во все времена! Вот это вещь!
- Сейид-ага! Ты чего опять замер? Садись! Скатерть понравилась? Дарю тебе! Будешь вспоминать меня, глядя на это тикме, - прервал мой внутренний монолог Гаджи-ага. (Все замечает. Все видит.) Надо отвечать.
- Нет, что Вы! Спасибо! Я не на «тирме» смотрел. Задумался о портрете Вашего отца. Вы говорили, что Вы ровесник портрета – значит, Вам сейчас 67 лет. Этот возраст Вам трудно дать; от силы - 50-55 лет. Поэтому, когда Вы обратились ко мне, как к сыну, – я удивился. Учитывая, что мне 40 лет – такое обращение я считал бы ошибочным. Теперь я вижу, что ошибался.
Я перевел разговор с темы «скатерть» на тему «возраст» и, кажется, удалось…
- Сейид-ага! Бери любое варенье. Мне лично нравится инжирное! Из моего сада. 20 инжирных деревьев я посадил, когда исполнилось 20 лет со дня нашей с ханум свадьбы. Все прижились. Ни одно дерево не засохло! 20 – ровно половина твоих лет, Сейид-ага! – хлопнув дружески меня по плечу, произнес Гаджи-ага.
Откуда ему было знать, что здесь, в этом времени, мне 0 годов, 0 месяцев, 0 дней? Странное двойственное чувство: я есть, а меня нет!
По всей комнате аромат крепко заваренного чая. Беседа о том, о сем продолжалась за чаепитием. Незаметно наступили сумерки. Окна потемнели и окрасились желтым светом керосиновых фонарей с улицы. Громко переговариваясь, прошла под окном группа людей. Обсуждали театральную постановку. Ругали какого-то Вели за плохое исполнение женской роли в спектакле. Вот и их голоса затихли в тишине узких улиц. Вечер незаметно вступил в свои права…
Наша беседа затягивалась, а по аромату душистого плова, который шел из кухни, я понял, что сейчас будет ужин. Это не входило в мои планы. Хотя мой отказ от ужина и выглядел верхом невоспитанности, я, сославшись на срочные дела и нехватку времени, настоял на своем уходе. После взаимных вежливых фраз, которые почему-то бывают длинными и бесконечными во время прощания хозяина и гостя, я, наконец, начал спускаться по лестнице к выходу. На улице поднял голову, посмотрел на этот гостеприимный дом, в котором я поселился в 1972 году, затем быстрым шагом пошел вниз по улице, ведущей к морю…
Неплохо зная Крепость, ту, ХХ века, я несколько раз неожиданно забредал в тупики, которых не должно было быть на этом месте. Наконец, я выбрался на площадь перед Гоша – Гала гапысы (Двойные крепостные ворота). Отсюда начиналась дорога на Шемаху, их еще старожилы называли Шемахинскими. Теперь я видел площадь, которая была запружена арбами на двух и четырех колесах, среди них были открытые и закрытые. Стоял смрад гниющих овощей, фруктов и чего-то, что мой нос не определил. Ревели верблюды, кричали торговцы, наперебой предлагая свой товар. Пробежали два амбала с мягкими тюками-носилками за спиной. С них свисало много ремней, веревок. Очень торопились, видимо, нашли работу. Я проследил за ними. Они нырнули в узкую щель – улицу между двумя домами в два этажа.
Через некоторое время оттуда появился парень в обмотках. Широкие штанины брюк были закатаны до икр, рубашка не первой свежести с косым воротом без единой пуговицы была странного цвета, а может, свет костров, неяркий и мечущийся от порывов ветра, не давал мне возможности разглядеть. Рубашка была одета на голое тело и выпущена поверх штанин. Парень с усилием тянул тележку на двух колесах, постоянно оглядываясь назад, за спину, так как пятился задом. Тележка была загружена ящиками, мешками и чем-то еще, что я не смог угадать. Груз тяжеловат для парня. Вспотел так, что рубашка прилипла к спине, обозначив острые лопатки и выпирающий позвоночник.
Вот и он исчез в толпе на площади, а мое внимание переключилось на вход между домами: тщетно стараясь вырваться из рук мужчины моих лет, жалобно верещал мальчишка. Мужчина в чухе с белым передником держал мальчика за ухо и что-то выговаривал тому. Наконец, «урок» закончился и, вопреки моим ожиданиям, мальчишка резво прошмыгнул мимо расставленных рук «воспитателя» и сразу исчез в темноте улочки…
Часть четвертая
Судя по обилию народа на площади, я попал на вечерний базар «Шейтан-мейдана». А люди продолжали появляться и исчезать в этой улочке. Наверняка это была проходная улица, и я направился к ней, надеясь, что она выведет меня к морю. Тут мне пришлось посторониться и пропустить груженого осла с тяжелыми хурджунами, его хозяина и двух людей. Больше никого не было, и я ступил на улицу. Справа и слева заметил большие раскрытые ставни – двери. Такой вход называли в мое время «раствор».
В первом раскрытом арочном проеме, что был слева от меня, я увидел в глубине комнаты троих, занятых выпечкой и развеской на веревках плоского хлеба – лаваша. Вкусно потянуло запахом печеного теста, и я подумал, что зря отказался от ужина в доме Гаджи-аги. А сейчас вот стою, вдыхаю аромат хлеба, и очень хочется кушать (именно так говорила моя бабушка, не приемля слова «есть»). Что мне делать? В кармане хоть и была наличность, но она не годилась для этого времени. Обидно! Есть деньги, а платить нечем…
И тут меня осенило, как решить проблему. Надо проверить идею на практике: перейдя улицу (от силы сделал три шага), я оказался под керосиновой лампой, подвешенной в проеме арки пекарни. Один из хлебопеков, тот, что драл за ухо пацана, быстро стряхнул муку с ладоней и подошел ко мне:
- Что желает господин? Лаваш, чурек, булки? Все есть. Только что из тендира.
Проглотив слюну, сделав как можно более независимый вид, чтобы соответствовать обращению, я поздоровался, пожелал удачи в торговле и, как можно естественней, спросил:
- Вы не будете возражать, если я порисую Вас и вашу хлебопекарню? Это нужно для книги, как иллюстрация вашего ремесла…
- О чем говоришь, дорогой? Это большой почет для меня и для моих работников! Рисуй себе на здоровье!
Он сделал знак и двое его помощников замерли у стола, где раскатывали тесто. Пришлось мне вмешаться в «режиссуру» хозяина пекарни:
- Я прошу вас, не обращайте на меня внимания. Работайте, как и прежде, как будто меня здесь нет. Хорошо? Только бумагу дайте, если можно.
Хозяин развел руками, мол, как вам угодно, я хотел как лучше, и протянул мне кипу толстой коричневой бумаги, аккуратно нарезанной. «Крафт-бумага». Любимый материал!
Я поблагодарил хозяина, достал карандаш и, устроившись в уголке, начал работать. Рисунок получался, видно, соскучился по графике. Минут через тридцать набросок был готов. Я начал другой, затем третий. Даже о голоде забыл. Одно дело рисовать по архивной фотографии, и совсем другое - живьем, при желтом колеблющемся свете керосинового фонаря. Тень упала на рисунок. Я поднял голову. У правого плеча стоял хозяин, а двое других, сидя на корточках передо мной, наблюдали мои манипуляции на бумаге.
- Извините, господин! Пусть Аллах сохранит ваши руки проворными, а глаза – зоркими! Можно Вас спросить? Извините, что прерываю Ваше занятие, – смущаясь и краснея, обратился ко мне хозяин.
- Это Вы меня извините, что я оторвал Вас всех от вашей работы! Спрашивайте.
Двое других встали с корточек, и подошли поближе к нам. Хозяин решился: - Я хотел бы, если можно, купить этот рисунок.
Он замер в ожидании ответа.
Я протянул рисунок: - Этот? Дарю его Вам, а два других хочу забрать с собой, если Вы не возражаете…
Хлебопек от души поблагодарил меня и долго не хотел брать рисунок без денег, но я уговорил его и встал, чтобы попрощаться. Хозяин сделал знак, и один из работников скрылся в глубине помещения. Оттуда донесся шелест бумаги. Через некоторое время он появился со свертком в руках. Это был пакет из «крафт-бумаги», полностью чем-то набитый.
- Прошу Вас, не отказывайтесь, очень обидите меня и мою семью! Возьмите это, от чистого сердца Вам предлагаю!- закончил свою фразу хозяин, опять смущаясь. Я поблагодарил хлебопека, его помощников, и, пожелав им удачи, вышел на улицу…
Жар горячего хлеба обжигал мою руку через бумагу. Я приспособился часто менять руки, чтобы не так горели. Порыв ветерка дохнул на меня знакомым соленым запахом. Значит, море близко. Так и есть, улица выходила на набережную. Хотел взглянуть вверх, на вышку, где выскакивали часы и минуты на электронном табло, но вовремя вспомнил, что ее, вышку, еще не придумали и не построили. Но шум моря был прежний. Также визгливо кричали чайки, выясняя в своих коммунальных ссорах отношения на предмет еды.
Кстати, о еде. На сегодняшний вечер я был обеспечен вкусной пищей. Опять появилась слюна во рту и ощущение голода. Оставалось найти приличное место и приступить к трапезе.… Появилась луна. При ее свете мне без труда удалось найти удобный камень. Он был большой, гладкий и темный. Я стал доставать из кулька гостинцы, честно заработанные моим ремеслом. Господи! Чего здесь только не было?! Лаваш с чуреком, две булочки с кишмишом, зелень, сыр двух сортов, помидоры, огурцы, маленькая дыня, виноград, отдельно в лаваш завернутая долма.
Все это было моим богатством, которое я хотел скорее спрятать в желудке…Уже потом, блаженно растянувшись на теплом камне, я смотрел на черное небо, густо усыпанное звездами, слушал шум моря и думал: «Боже! Как мало надо человеку, чтобы он почувствовал себя счастливым»!
Волны тихо накатывались на песок, навевая сон…
Кто-то тряс меня за плечо. Знакомый голос с укором повторял:
- Проснись, уже солнце заходит. Пора домой. Поехали.
Я сел. Причем тут солнце? Когда я задремал, на небе была луна. О каком солнце говорит жена? И вообще, - откуда она здесь? Я же был один!!!
Остатки сна слетели с меня. Я сидел на старом лоскутном одеяле – изделии моей покойной бабушки. Солнце действительно собиралось спрятаться за горами. Недалеко стояла наша машина с открытыми дверями. Жена собирала вещи в багажник. Осталось забрать одеяло, на котором я, как на ковре-самолете, совершил такое чудесное путешествие…
19 июля 1999 г. МИР-ТЕЙМУР.