Это было 25 декабря 1951 года. Вечером я готовилась к экзамену по марксизму-ленинизму. У меня на столе были разложены книги-конспекты, и я занималась, не хотелось осрамиться. Сказала маме, что еще поработаю, а потом лягу спать, чтобы утром с ясной головой продолжить заниматься.
Только легла – стук в дверь. Оказалось, к соседям. Но мы слышим, что спрашивают Масхарашвили. Я еще подумала: «Черт побери, что им надо?! Я теперь заснуть не смогу!»
Через мгновение стучали уже в нашу дверь. Мама только приоткрыла, как в комнату, словно свирепые звери, влетело восемь человек.
Во второй комнате брат Георгий сидел. Его тут же схватили за руки. Мама бросилась к нему: «Георгий, что ты сказал?» Тогда ведь было достаточно только одну фразу произнести, чтобы десять лет лагерей получить.
«Нет, – говорят непрошеные гости, – мы не его арестовываем. Мы вас всех высылаем».
Брат тут же схватил наволочки и принялся бросать туда мамин архив фото. Потому он и сохранился.
Один из чекистов, русский по национальности, был очень доброжелательный. Маме помогал советами: это положите, это может понадобиться. Мама была растерянна.
А я ничего не собирала, сидела в кресле и плакала.
Платье только взяла. Его за день до этого принесла моя подруга Медея Яшвили.
Продается, говорит, а у меня нет денег. Но оно было так очаровательно, что я сказала: «Бери! Не позволю тебе его вернуть. У тебя же есть возможность выплачивать по частям».
И она оставила его у меня. «Хорошо, я подумаю».
Я когда выходила из нашей квартиры, обернулась. Так уютно у мамы было – цветы, занавески… И сразу увидела Медеино платье и схватила.
А еще мой руководитель в университете Георгий Джибладзе дал мне книгу, привезенную из Ленинграда.
«Татули, – сказал. – Я даю тебе мою жизнь».
Книга называлась «История эстетики», на английском, я тогда могла читать на этом языке.
Я вспомнила, как он мне эту книгу дал, с каким предупреждением.
Забежала обратно в комнату, взяла книгу, платье и потом в эшелоне не выпускала их из рук.
Все время думала кому-нибудь передать. Но врач и чекисты, которые нас сопровождали, отказали. «Нет, мы не можем взять».
Только через несколько месяцев почтой смогла все отправить…
Практически все наше имущество осталось в Тбилиси. Но единственное, о чем я жалею, – о бесценном серебряном кинжале Георгия Шарвашидзе. Нам не позволили его взять с собой.
Ехали мы четырнадцать дней! Вагон был переполнен, тридцать пять человек в него запихнули. Дышать было нечем. В маленькую форточку по очереди высовывали голову, чтобы хотя бы глотнуть свежего воздуха.
Страшные вещи во время поездки происходили. У одной пары умер грудной ребенок – матери стало нечем его кормить, молоко пропало, воды-то почти не было.
И знаете, что с ним сделали чекисты? Взяли труп младенца и выбросили в окно, прямо по ходу поезда.
Представляете горе этих родителей? Они даже не знали, где нашло свой последний приют тело их ребенка. Поезд шел по степи Северного Казахстана.
С нами ехала одна старая парализованная женщина. Мама ее кормила, приносила ей кипяток.
Когда поезд наконец прибыл на станцию назначения, мы эту женщину забыли в вагоне. Не знаю, откуда она взяла силы, но смогла добраться до дверей.
До сих пор перед глазами стоит картина – черный проем дверей и седая, растрепанная голова несчастной старухи, которая взмолилась: «Грузины, не оставляйте меня!»
Все тут же бросились к ней – Георгий, его друзья. Спустили ее на землю.
Да и кто бы ее оставил в этом вагоне? Сами бы чекисты и сбросили потом…
В нашем вагоне ехала доцент консерватории, пианистка, интеллигентная женщина. Ее сослали за то, что сын с фронта не вернулся.
Когда мы прибыли в Казахстан, в шесть утра 7 января, то приютили ее – она сидела в нашем грузовике. И она и мама оделись так, как до этого ходили по улице в Тбилиси – в шляпках, в перчатках.
Ехали мы почти весь день по пустыне. В одной из деревень какие-то мужики, пьяные, кричали вслед: «Эх, барыньки-барыньки, мать вашу! Куда вас везут? Вы там подохнете!»
Наталья Андреевна, так звали пианистку, повернулась к маме:
– Бабо, что нам говорят?!
– Ничего, Наташа, все будет хорошо!
Мама оптимисткой была.
У меня в поезде началось воспаление легких, и мама уговорила шофера взять меня в кабину. Во время пути он мне признался: «Вай ме, куда вас везут! Хоть бы тут оставили!»
Я повернулась – за окном голая степь и юрты.
– Неужели нас везут в худшее место?
– Да-да, там очень плохо!
И правда, нас привезли в страшное место. Оно называлось Голодная степь. И так оно и было.
Пять месяцев мы прожили без света, без нормальной воды.
Пили воду из канала. А туда заходил скот. Кипятили ее, но все равно плохая была.
Мы ждали снег, чтобы собрать его, поставить на огонь и эту воду пить. А так грязную пили. Когда хлопок не надо было поливать, арыки закрывали. И мы могли по пять километров ходить в поисках ямы, из которой можно было достать воду.
Я по сей день чистую воду пить не могу. Должна либо вино туда налить, либо варенье положить…
В Казахстане очень холодные зимы. А я почему-то не могу вспомнить, что мне было холодно. Странно, мы тогда вообще ничего не чувствовали – ни жажды, ни голода, ни холода.
Когда только вошли в землянки, где нам предстояло жить, то вздрогнули от ужаса.
Я иногда думаю – откуда у чекистов было столько людей? Когда мы вспоминали потом ночь нашего выселения, все называли один и тот же час, когда в дверь их квартиры раздался стук.
В четыре утра одновременно ко всем 500 семьям в Тбилиси пришли люди в форме. Да еще и не по одному человеку, в каждой группе их было семь человек! И это только в одном Тбилиси. А ведь высылали еще и из других районов.
«Один грузин перед высылкой сказал мне: «Не расстраивайтесь, таких, как вы, на вокзале будет 500 семей».
Я ответила: «Что же это за утешение? Если бы я там была одна, то это было бы большим утешением для меня».
Из посуды нам позволили с собой взять по одной ложке, вилке, тарелке и чашке. Георгию разрешили взять постель, а нам с Татули и Лидико – всего две постели. Мол, больше не влезет в вагон.
…Нас бросили в грузовую машину и отвезли на вокзал. Было шесть утра, рассветало.
Страшное зрелище мы там увидели – множество машин одна за другой прибывали на вокзал. Друг против друга стояло два эшелона, состоящих из 60 вагонов.
Нас бросили внутрь – это были вагоны для перевозки животных с нарами. Звучал детский плач. Вагоны были окружены солдатами, никого не подпускали. Но солдатам, видно, было жалко нас, и они говорили тем, кто хотел пройти: «Постарайтесь незаметно передать, что хотите».
Я не жалела себя, мне было страшно видеть своих детей в этой горечи. Хотелось умереть. Так мы простояли до девяти вечера. Когда эшелон тронулся, за нами бежали люди и бросали в вагоны деньги и теплые вещи. Было жуткое зрелище.
Оказывается, на вагонах были красные плакаты с надписью: «Добровольно».
Так мы ехали четырнадцать дней и ночей. В Южный Казахстан.
Мороз был до 40 градусов. Мы отрывали примерзшие к стене вагона одеяла, а на стене еще оставалась часть ткани.
Стояла печка, но топить ее все равно было нечем.
В одном вагоне было 35 человек, стояли параши, но нам неудобно было ими пользоваться. Иногда вагоны останавливали и позволяли сходить по нужде. Это считалось большой поблажкой.
Наш эшелон прибыл в самые необжитые места.
Всего прибыло 18 эшелонов из Грузии.
На месте нас ожидали грузовые машины, на колесах которых были цепи. И танки, которые должны были их тянуть. Иначе было не проехать.
К месту назначения – район Ахтарал – мы приехали 7 января. Нас по спискам передали казахским чекистам. Распределили в колхоз, где не было ни света, ни школы.
Другие попали в лучшие условия – им достались дома с деревянными полами.
Мы жили в помещении с земляным полом, откуда только что вывели коз. Мы сдирали обложки с книг и ими выгребали навоз.
На второй день перед нами положили две бумаги, которые мы должны были подписать. На одной было написано: «Вечное поселение». На другой: «В случае побега – каторга 25 лет».
Георгий порвал эту бумагу и бросил в лицо чекисту. Сказал: «Сперва скажите, за что меня выселили, а потом подпишу».
Я испугалась и стала просить, чтобы он подписал. Его ведь могли увезти от нас. Но Георгий отказывался. И попросил нас выйти.
Я вышла, рухнула на улице на землю и заплакала. В это время на «виллисе» приехал чекист и спросил, почему я рыдаю. Я объяснила, что там моего сына расстреливают за то, что он отказывается подписать бумагу на вечное поселение.
На что чекист положил руку мне на плечо и сказал: «Мамаша, ничего вечного нет».
Слова этого доброго человека привели меня в чувство. Все время пребывания в Казахстане они словно придавали смысл моей жизни и приободряли. Никогда не забуду чекиста Арисланова.
Почту нам привозили на верблюдах раз в три месяца. Из-за страшной грязи не могли прийти машины. А как мы ждали вестей из Грузии!»
* Из дневника Татули Гвиниашвили- дочери Бабо Дадиани и Александра Масхарашвили
***
Потом он написал бабушке письмо. Очень трогательное. «Как я мечтал тебя увидеть и своим трудом заработать тебе на платье. Но, видимо, ты не доживешь до моего освобождения». А ему было тогда 9 лет.
Бабушка ответила моей маме: «Вы – настоящая коммунистка. Как мне вас отблагодарить?»
Потом выяснилось, что она специально так написала – думала, что ее письмо прочтут и увидят, как она верит в коммунизм.
У нас все потом шутили, обращались к маме: «Наша коммунистка».
Когда через два года Мелора освободили (после смерти Сталина первыми освободили всех несовершеннолетних), я отвезла его в Ташкент.
Мелор, увидев двухэтажный дом, даже не понял, что это такое. «Почему, – спросил меня, – дом стоит на доме?»
Он был из совсем глухой деревни в Раче и первый раз находился в городе…
В день смерти Сталина все получили одинаковые телеграммы: «Поздравляем с днем рождения!»
На почте удивились: «Что это вы, грузины, все в один день родились?»
Вскоре нас реабилитировали. Маму, меня, брата и дочь маминой кормилицы, которая тоже была с нами в Казахстане.
Тогда эшелонами освобождали. В каждый дом приходили и говорили: «Вот что Сталин с вами сделал – посадил, а Берия освобождает». Такая пропаганда была.
Все освобожденные выкопали своих родственников, которые умерли за годы ссылки.
Никогда не забуду, как в день отъезда с раннего утра все сидели и ждали грузовики, на которых могли бы поехать к поезду. Взошло солнце и своими первыми лучами осветило цинковые гробы, возле которых сидели невинно репрессированные…
После того как Берию арестовали, освобождения приостановили. Слухи ходили, что Берия хотел повернуть страну к капитализму. Хрущев сказал, что еще надо разобраться, кого освобождают. И мы еще полтора года просидели в Казахстане.
Казахстан я покинула первая. За мной приехал жених, и мы уехали в Москву.
Перед отъездом я оглянулась на маму с братом – и так стало тяжело на душе! Я ведь не знала, когда увижу их в следующий раз.
Это случилось только через год.* * * Возвращаясь из Казахстана, мы на несколько дней задержались в Москве. Через друга мужа я добилась встречи с министром юстиции. Вошла в министерство в 8 утра, а вышла только в 11 вечера. Тенгиз даже испугался, что меня арестовали.
Когда меня принял министр, я попросила освободить маму. У нее в Казахстане началась болезнь Боткина. Министр в ответ указал мне на стеллажи, заваленные папками уголовных дел, и сказал, что, когда подойдет наша очередь, рассмотрят и дело мамы.
Мне показалось, что, говоря эти слова, он смотрит с иронией, даже захотелось ему пощечину дать. Я заплакала и сказала, что к тому времени, когда очередь подойдет, мама уже умрет.
Тогда министр попросил, чтобы я позвонила ему через пару дней. «Ну и наделали у вас в Грузии дела! Вас ждет муж, идите к нему».
И написал свой личный номер. Когда я в назначенное время позвонила, он сказал: «Поздравляю, мы пересылаем дело вашей мамы в суд».
Я тут же отправила маме с братом деньги и телеграмму, чтобы они возвращались. Они тайно сели в поезд, уехали в Ташкент, а оттуда – в Тбилиси.
Они приехали домой тихо. А нас с мужем начали встречать еще с Гори. Всюду стояли друзья мужа с цветами. В Мцхете встречали. А уж в Тбилиси на перроне собралась и вовсе масса народа. Пожилой проводник сказал нам в конце: «На моей памяти так приветствовали только императора. А вы кто такие?»
В Тбилиси нам дали ключи от нашей квартиры, совершенно пустой. Стояло только одно кресло шарвашидзевское. В свое время оно принадлежало светлейшему князю Георгию Шаврашидзе. Тетка увидела его на распродаже в утильсырье (все вещи высланных были распроданы) и купила.
Я это кресло даже во сне видела! В Казахстане мне часто снился сон, как мы возвращаемся в Тбилиси, приходим в нашу квартиру, а там – это кресло. И так оно в результате и произошло на самом деле.
Потом это кресло стояло у мамы. Она его очень любила.
 [600x427]
Бабо Дадиани в "шарвашидзевском" кресле
Когда в Тбилиси приехали мама с братом, им отказались дать паспорта. «Какие паспорта! – сказали им. – Пришла телеграмма, что вы самовольно уехали из ссылки и вам надо возвращаться». Но потом маму пожалели и позволили остаться. «Ничего, мамаша, не бойтесь, обратно не отправим».
Но только через три месяца – они приехали в декабре, а это случилось в марте – их официально реабилитировали.
Начинали опять с нуля. Кто простыню принес, кто кастрюлю, кто чайник. Но какой мама смогла создать уют! Она всего себя лишала – еды, одежды, – но покупала обстановку…ИЗ ДНЕВНИКА БАБО ДАДИАНИ:
«Проходят годы. Как будто все случилось вчера. Едем на поезде в Батуми я и мой Алеша. Один англичанин стал плохо отзываться о Грузии. Мой муж отхлестал его по лицу. Англичанин достал ружье и выстрелил. Раненого Алешу еле спасли.
Оказывается, что ждало меня впереди. Аресты, выселения и страшные слова: «Без права переписки».
Расстрел мужа, дедушки, дядей.
Мой брат Бандо, который в 1921 году остался в Грузии, был арестован и сидел в камере смертников. Его друг, который работал в ЧК, предложил выпустить его проститься с женой под честное слово, что тот вернется.
Бандо сдержал свое слово – простился с семьей и вернулся на расстрел.
…Надежда хватается за любую возможность. Я тоже так думаю. Время лечит все. По законам древних афинцев, изгнание из Родины и смертная казнь – это равнозначное наказание. Я это испытала дважды». [443x341]
Татули Гвиниашвили и Игорь Оболенский, Тбилиси, ноябрь 2011
[439x307]
Татули Гвиниашвили в квартире матери Бабо Дадиани, Тбилиси, ноябрь 2011 (фото Александра Георгадзе)
* Из дневника Бабо Дадиани и Татули Гвиниашвили (продолжение)
 |
|
|
|
|
|
|
|