Выходил – становился другой: в глазах - бесы, в ладонях – две кипенно-белые птицы,
И такой, что попробуй сдержаться, глаза отвести, не влюбиться;
Броненосный. И ни свалить его, ни смутить:
Дух и тело – что столетняя твердь, что кельтский стенной гранит.

Приходил – ртутный, быстрый, насмешливый; свою аниму - обвивал лозою,
А на прочих смотрел, словно Индра перед лучшей своею грозою,
Отражал все удары, тотчас наносил свои.
Сделал выдох – они легли.

А дорогой обратно, тропою терновничьей, петляющей, пыльной,
Слушал пение тихое: «Будь сильным, будь сильным, будь сильным».
Отвечал им:
«Вот так же, под ласковый щебет птиц
Альбигойцы
C нежностью дикой
Лезвия вкладывали в пальцы колеблющихся самоубийц».

И домой возвращаясь, к горькому виски, дыму и книжным полкам
Думал с дрожью в руках – толку-то в силе этой, в ударе – толку,
Быть, как башня сторожевая…
Зачем, побери меня черт, зачем,
Если не у кого расплакаться на плече?