Больше полувека Бехтерева занималась изучением "самого непознанного объекта во Вселенной". Она не любила, когда мозг сравнивали с компьютером, а ее - с ясновидящей. Но вместе с тем и не отрицала не объяснимые пока явления, связанные с человеческим мозгом, и посвятила им главу "Зазеркалье" в своей научно-популярной книге "Магия мозга и лабиринты жизни".
Наталия Петровна Бехтерева родилась 7 июля 1924 года в Ленинграде. Ее дед, русский нейрофизиолог Владимир Бехтерев, - тот самый врач, который не испугался поставить диагноз "паранойя" Сталину. Другие, правда, считают, что это только легенда.
"Не знаю, правда ли, что дед поставил такой диагноз Сталину, - говорила Наталья Петровна. - Но известно, что в результате визита к Ленину Бехтерев сказал, что у вождя - сифилис мозга. Если деда и убрали, то затем, чтобы он, не дай бог, не обмолвился среди медиков о поставленном диагнозе".
В годы репрессий отец Наталии Бехтеревой, инженер и изобретатель Петр Бехтерев, был расстрелян, мать отправили отбывать срок в лагере в Мордовии, а Наталию, как дочь репрессированных, поместили в детдом. Она вспоминала, что очень многим обязана директору детского дома Аркадию Кельнеру: "Дома я учебника в руки не брала: я занималась музыкой, языками, много читала и к учебе относилась крайне прохладно. А Кельнер мне сразу сказал: "Положение у тебя такое. Если ты не будешь первой ученицей в школе, мне тебя не отстоять: после седьмого класса ты отправишься на кирпичный завод. Дети так называемых "врагов народа" получали такую путевку в жизнь... И вот в этих обстоятельствах я поневоле стала первой ученицей ".
Характер у нее с ранних лет был твердый. С куклами Наташа не возилась - только на глазах у взрослых, чтобы показать, что благодарна за подарок. Зато когда на уроке истории услышала про Муция Сцеволлу, который, чтобы доказать свою стойкость врагам, клал руку в костер, сама решила устроить себе испытание на стойкость - прикладывала к руке раскаленный гвоздь.
Еще в детстве родители внушали девочке, что она должна стать ученой. "Моя мама все для этого делала. Например, чтобы меня не отвлекала житейская суета, она внушила мне, что я очень некрасива. И с этим убеждением я жила до 34 лет. Если кто-то проявлял ко мне интерес, я думала, что мои молодые люди по-доброму ко мне относятся и не обращают внимание на внешность".
В медицинский институт Бехтерева не стремилась: казалось, что там требуется зубрежка, а не умение думать. Ее привлекали умные специальности, например, связанные с химией, за которой виделось большое будущее. В начале войны она поступила в четыре вуза, но в блокадном Ленинграде остался только медицинский, куда Наталья Петровна пошла с намерением уйти при первой же возможности.
Но в 1947 году она его закончила. Затем была аспирантура в Институте физиологии ЦНС АМН СССР. В 1950 году Бехтерева стала младшим научным сотрудником Института экспериментальной медицины АМН СССР. В 1954 ‑ 1962 годах она занимала должность старшего научного сотрудника, руководителя лаборатории, заместителя директора Ленинградского научно-исследовательского нейрохирургического института имени А.Л. Поленова. С 1962 по 1990 год она была заведующей отделом, заместителем директора по научной работе, и.о. директора, директором Научно-исследовательского института экспериментальной медицины АМН СССР. В 1975 году стала академиком РАМН, а 1981 году - академиком РАН. С 1990 года Бехтерева была научным руководителем Института мозга человека РАН, руководителем научной группы нейрофизиологии мышления, творчества и сознания.
Фамилия знаменитого деда ей скорее мешала, чем помогала. "Носить фамилию величайшего ученого мира очень трудно, - признавалась она. - Всю жизнь любой мой успех почему-то связывался с именем Владимира Михайловича, который умер в 1927 году. Защитила в 51-м диссертацию: "Ну как же, внучка Бехтерева!" А если промах, неудача: "Надо же, а еще внучка Бехтерева!" Когда у меня родился сын, я настояла на том, чтобы Святослав носил фамилию своего отца, хотела, чтобы он прожил свою, самостоятельную жизнь..."
Наталия Бехтерева заложила основы фундаментальных исследований и создала оригинальную научную школу в области физиологии здорового и больного мозга человека.
С именем Бехтеревой связан один из научных прорывов - первый в СССР эксперимент по успешному долгосрочному вживлению электродов в мозг человека. Открытием признано выявленное Бехтеревой свойство нейронов подкорковых образований головного мозга человека реагировать на смысловое содержание речи и участвовать в качестве звеньев систем обеспечения мыслительной деятельности.
Получила полное подтверждение теория Бехтеревой о мозговой организации мыслительной деятельности человека системой из жестких и гибких звеньев.
Под руководством Бехтеревой также была создана новая ветвь неврологии и нейрохирургии ‑ стереотаксическая неврология с разработкой новейших технологий компьютерного стереотаксиса. Стереотаксис - это нейрохирургия будущего. Вместо "открытых" нейрохирургических вмешательств, когда, чтобы достичь мозга, делают большую трепанацию, предлагаются малотравматичные, щадящие, прицельные методы доступа к глубоким структурам головного мозга.
Стереотаксические операции с успехом проводились для избавления пациентов от наркотической зависимости.
Наталия Петровна исследовала и сформулировала принципы надежности деятельности мозга и открыла мозговой механизм оптимизации мыслительной деятельности - детектор ошибок. С его работой постоянно сталкиваются все. Представьте, что вы вышли из дома и уже на улице вам начинает казаться, что что-то не так. Вы возвращаетесь - так и есть, забыли выключить свет в ванной. Вы забыли выполнить обычное, стереотипное действие - щелкнуть выключателем, и этот пропуск автоматически включил контрольный механизм в мозге. Детекция ошибок может стать и болезнью, когда этот механизм работает больше, чем нужно, и человеку все время кажется, что он что-то забыл.
Исследования Бехтеревой, положенные в основу принципиально новых методов лечения заболеваний нервной системы человека, имеют уникальную практическую ценность. Ее имя известно далеко за пределами той области медицины, в которой она совершила открытия. Наталья Петровна широко известна в России как популяризатор научных данных о работе мозга, устройстве памяти, нервной системе человека.
Из интервью 19 января 2002 г.:
"Можно пожаловаться, Наталья Петровна?
- Пожаловаться?
- Ну да. Как врачу. Головная боль замучила.
- Чаще всего подобное случается из-за плохого кровоснабжения мозга.
- А знакомые говорят: думаю не о том. Может, правда?
- От мыслей голова не болит и от работы не устает. Глаза, мышцы шеи, плеч или спины утомиться могут, но не мозг. Покой ему не требуется.
- Еще я, Наталья Петровна, снов не помню. Обидно, знаете ли. Другие смотрят по ночам бесплатное кино с собой в главной роли, а я нет.
- Может, это счастье: сны на вас меньше влияют.
- А по какому, интересно, ведомству проходят вещие сны?
- Это такая штука... не воспроизводимая. Их нельзя по желанию заказать, хотя однажды я повторно вызвала очень яркий сон, в котором не до конца разобралась. Но это скорее исключение. Вещий сон возможен, хотя и не вероятен. Можно найти иголку в стоге сена? В принципе да, но не факт.
- Значит, совпадение, что сны иногда сбываются?
- Нет, обычно вещий сон подготовлен многими факторами, тем, что человек не выводит в сознание, но что в нем живет.
- Но как можно увидеть будущее, которого еще нет?
- У меня было шесть или семь вещих снов. Однажды приснился почтальон, принесший телеграмму о смерти мамы. Сон изобиловал деталями, был так правдоподобен, что, проснувшись, я пересказала все мужу. Он ответил: «И ты, ученая, в это веришь?» Действительно, накануне я получила письмо от мамы, очень хорошее, спокойное. И никуда не поехала. А через 10 дней пришел почтальон... Позже много раз прокручивала ситуацию, думала: откуда возник сон, оказавшийся явью и повторившийся в мельчайших подробностях? Видимо, что-то позволило мозгу самостоятельно выстроить ситуацию, сложить вместе различные детали.
- А с отцом как получилось? Вы ведь предвидели его арест.
- И этот сон был подготовлен. Наверное, представляете, что творилось в Ленинграде в 1937 году? Аресты, аресты, аресты... Папа долго не верил, что его тронут, но однажды сказал: «За мной ходит какой-то человек с голубыми глазами. Я его уже несколько раз встретил». Для ребенка этих фактов было достаточно, чтобы задуматься о возможной беде. Мне приснилось: папа стоит в конце коридора, у него под ногами поднимается пол, и оттуда выбивается нестерпимо яркое пламя. Потом папа падает...
- Вас эти сны пугали?
- Это не страх, тут другое... Каждый такой случай сопровождался жутким эмоциональным состоянием. Я давно не плачу, переживаю иначе, но, когда приснилась смерть мамы, рыдала, причем насильственно.
- Это как?
- Не могла не плакать. Не то чтобы распустилась и дала себе волю - ничего подобного. Мне было не сдержаться! Обычно просыпаюсь в хорошем настроении, и надо постараться, чтобы мне его испортить, а тут испытывала необъяснимое состояние горя. Эти сны были такие яркие, такие красочные...
- Мистика?
- Для меня вещий сон сродни научному открытию. Человека вдруг озаряет! Да, вдруг, но есть первопричина. Процесс идет, внутри что-то варится, а потом вырывается наружу. Например, Менделееву его Периодическая таблица приснилась. Вещий сон? Вероятно. Но ведь таблицу увидел человек, который занимался химией, шел к открытию, думал о нем. Таких случаев масса! У меня есть друг в Америке, он вообще считает: самые хорошие мысли приходят ниоткуда.
- Ну да, вы же убеждены: человек помнит все, хотя иногда кое-что и забывает.
- Нет, мы ничего не забываем. Память - сложный процесс, включающий в себя несколько стадий. Порой в мозгу выходит из строя механизм считывания информации, он очень хилый, легкоранимый.
- С вами такие сбои случаются?
- Забываю ли я? Память у меня сегодня похуже, чем была в 25 лет, но лучше, чем у многих двадцатипятилетних. До сих пор помню сотни телефонных номеров, исторических дат...
- Голова не мусорное ведро, зачем ее засорять, Наталья Петровна?
- А зачем раньше учили мертвые языки? Это эмпирика, тренировка. Мозг надо загружать, нельзя позволять ему лениться. Очень полезна не только интеллектуальная нагрузка, но и двигательная активность. Надо побольше ходить, бегать. Не менее 20 - 30 минут ежедневно.
- Значит, если с детства зубрить латынь и много двигаться, на старости лет не придется кругами бродить по квартире в поисках вещи, которую засунул неведомо куда?
- Бывает, и я сразу не нахожу чего-то, но мне не составляет труда «отмотать» назад и восстановить логическую цепочку. Повторяю, забыть «насовсем» ничего нельзя!
- Но иногда ведь это бывает полезно?
- Да, порой хочется забыть, и тогда срабатывает защитный принцип саморегуляции. Мозг что-то затормаживает в памяти, идет подавление негативной информации, но это не значит, что мы забываем.
Кто на свете всех умнее?
- А существуют критерии, позволяющие говорить, кто умный, а кто глупый?
- Единого правила нет, они разные, скажем, для профессии и повседневной жизни, хотя формально все можно обозначить одними словами. Умный тот, кто принимает максимальное количество правильных решений при минимуме ошибок. Но тут важно сделать поправку: например, знаю случаи, когда прекрасные шахматисты, просчитывающие многосложные комбинации на доске, в жизни оказывались почти дебилами.
- Насколько объективен IQ, коэффициент интеллекта по-американски?
- В среднем это отражает возможности человека, но результаты тестов всегда относительны. Один легко справляется с заданиями, а у другого не столь быстрый ум, что не исключает правильности его решений и яркой одаренности в какой-то области. Существует предрасположенность к тому или иному роду занятий.
- Как полагаете, Наталья Петровна, человечество умнеет по мере «взросления»?
- То, что мы приобретаем в течение жизни, условно-рефлекторная деятельность, не наследуется. Так считается по классическим работам Павлова и других физиологов.
- То есть каждому новому поколению приходится начинать с нуля?
- Человечество накапливает опыт в виде разнообразных знаний, открытий, но практические, житейские навыки мы обретаем самостоятельно. Все. Даже гении.
- А правда, что гении обязательно должны быть малость того, не от мира сего?
- Нет, есть среди них и вполне адекватные. Тут работает другое правило: гением нельзя стать, им надо родиться. Для этого нужна особая функциональная организация мысли, идеальная биохимия.
- Вашего деда Владимира Михайловича Бехтерева называли гением.
- И называют... Кстати, это его портрет.
- Он всегда висел в кабинете?
- Нет, я повесила фото, когда стала академиком. До этого было как-то неловко. Получилось бы, будто я намекаю на родство с великим ученым.
- Не любите играть в поддавки?
- А зачем? Это не мой стиль.
- И ни на минуту не забываете, что человеческие эмоции - лишь химическая реакция, происходящая в мозгу?
- Ну уж нет! Когда сама переживаю сильные чувства, мне в голову не приходит думать о каких-то реакциях. Или я, по-вашему, не человек?
- Все равно ощущение, что окружающие для вас, Наталья Петровна, словно прозрачные, что вы видите их насквозь.
- Я не ясновидящая, хотя, например, много чего понимаю в моей внучке, которой 23 года. Прелестное создание! И с сыном отношения у меня прозрачные. Это самый дорогой мой человек. Никого ближе нет. Даже настроение портится, если долго его не вижу. Нам вместе так интересно! И дело не в том, что мы работаем в одной области. Недавно Святослав привез из Англии восемь видеокассет «Саги о Форсайтах». Фильм обсуждали «полуфразами»: достаточно было перекинуться двумя-тремя словами, чтобы понять друг друга.
Сверхъестественное - то, чему еще нет объяснения
- Может, поэтому и открыли свое Зазеркалье, некий иллюзорный мир, где физические кондиции не так уж важны?
- Не торопилась бы называть этот мир иллюзорным. Вопрос намного сложнее, чем кажется. У меня на столе лежит недочитанная автобиография индийского йога. Он описывает поразительные вещи, рассказывает, например, о двух женщинах - европейке и индианке, которые десятки лет жили без пищи. Ничего не ели! Это не фантазии автора, а документально подтвержденные факты, не поддающиеся логическому пониманию. В книге приведены случаи материализации, дематериализации, выхода из тела. Прочитаешь такое и...
- ...в сверхъестественное поверишь?
- Дело не в вере. Скажем, феномен клинической смерти, выход человека из телесной оболочки, взгляд на себя со стороны, доказаны наукой. Но ведь за клинической смертью наступает биологическая. Что происходит тогда? Задавала себе вопрос: согласна ли я уйти совсем, чтобы от меня ничего не осталось? Согласна. Хотя, не скрою, интереснее, если бы ТАМ что-то оказалось. Я верю тому, что написано в житиях святых, что рассказывает мне отец Геннадий, настоятель Софийского собора в Пушкине...
- Как вы к этому пришли, Наталья Петровна?
- Я пережила напасть... В 1990 году против меня шла кампания жуткой травли. Жуткой! Публикации в прессе, митинги у стен института, лозунги, плакаты... Не думала, что вынесу подобное. И вот, когда все, казалось, миновало, неожиданно случились две смерти - мужа и приемного сына. В одни сутки. Это был тяжелейший удар... Через пару недель после этого со мной стало твориться странное. Начались видения. Внешне я продолжала вести нормальную жизнь, но внутреннее потрясение оказалось так сильно, что я даже заподозрила у себя психическое заболевание. Консультировалась со специалистами, пробовала разные средства. Ничего не помогало! Когда-то у меня уже был фобический невроз, невроз ужаса...
- Что это?
- Однажды я летела из Москвы в Будапешт в самолете, который должен был разбиться. Добрались чудом, садились на крыло или, как говорят летчики, на плоскость... Домой я возвращалась уже поездом. Поездом, который ночью загорелся... Вспыхнул соседний вагон, люди из него выпрыгивали в нижнем белье... Словом, увиденное произвело «некоторое» впечатление. Вид самолета, вагона метро или поезда, даже включенный в парикмахерской фен вызывали ужас. Не страх, а именно ужас. Это не передать словами! Но я сама себя вылечила, потом и другим помогала избавиться от подобного невроза. Однако то, что случилось со мной в 1990-м, было совсем иным. Я пришла к выводу, что это не болезнь, не патология, а вариант измененного состояния сознания. И вот тогда мне порекомендовали поговорить с отцом Геннадием, с которым мы теперь в хороших отношениях. Я все ему рассказала, он понял и спросил: «Вы в самом деле хотите расстаться с видениями? Очень многие живут с этим». Я сказала: «Хочу». Тогда он вернул меня в нормальное состояние. Вот и вся история. Теперь у меня есть вера, но нет признания правильным абсолютно всего, что делается от имени Господа. Даже Папа Римский покаялся за грехи инквизиции и правильно сделал...
Вот вы напечатаете это, и будет грустно. Мое личное дело, верить или нет. Не хочу никого соблазнять верой или настраивать против нее. Пусть каждый решает сам...
Из интервью 8 июня 2006 года:
"Она сидела за столом. Роста небольшого, глаза умные.
Я спросил ее о той ее книге, где написано о жизни после смерти.
— Значит, так, дорогой, — сказала она, — ведьму из меня делать не надо. У меня пятнадцать разных книг. А эта книга — популярная. Там много разных вещей, может быть, прежде всего научных, но «Зазеркалье», на мой взгляд, не важная в ней глава.
— А что-нибудь вы почувствовали, когда эта книга вышла в свет? Что-то необычное?
— Что-то необычное я почувствовала до того, как я ее издала. В книге описана вся история этих процессов или явлений. И то, как я с ними справилась, и как мне помогли с ними справиться.
— Расскажите о своем дедушке. Что в нем было такого, что власть его все-таки испугалась?
— Все, что написано о нем (вернее, большая часть того, что написано, кроме самого факта смерти, конечно), — все это выдумки. Но посмертная травля была.
А выдумок — невиданное количество. Выдумки такие, что Берия переслал ему отравленные фрукты и вино (Берия «проявился» позже); потом, что Владимир Михайлович был у Сталина, вышел от него и сказал, что смотрел «сухорукого параноика». Всего этого быть не могло. Владимир Михайлович, кроме того что он был очень крупный ученый в самых разных областях биологии, физиологии, неврологии, психологии, — в общем, есть много всего, чем он занимался в жизни и занимался как следует и глубоко, — еще был и великолепным врачом — это было главное его качество. И как врач он никогда не мог так сказать. И мне очень противно всегда слышать, что за это его и убили. За это стоит, может быть, убить врача, если врач так себя ведет.
Что я знаю об этом? Я знаю то, что рассказывал мне отец. Отец считал, что действительно Владимира Михайловича побаивались, потому что в свое время он наблюдал и Ленина. Как врач, естественно. Он предполагал у него сифилис. Сейчас уже столько об этом сказано, что, наверное, я скажу об этом последней — не хотелось быть первоисточником. Боялись, наверное, потому, что он мог поехать на конгресс в Германию и там, может быть, поговорить со специалистами. Вот когда мой отец говорил о том, что его могли бояться, то могли бояться только этого. Больше бояться нечего. Кто мог реализовать это?
Мой отец думал, что, может быть, это его вторая жена. Она была с ним рядом. Она могла сделать это по указанию. Она была членом партии. Это всегда было серьезно, а тогда и подавно. Много было странного в его смерти. Вызваны были не те врачи. Вскрытие производилось на квартире у Благоволиных в Москве. И, скорее всего, к Сталину эта история не имела никакого отношения. Может быть, он распорядился, конечно, не спорю.
Это то, что мы слышали дома. То, что нам рассказывали. Отца очень волновала смерть Владимира Михайловича. Она была очень неожиданной. Он был на конференции, а вечером ему стало плохо — и все. Он был в семьдесят лет совершенно здоровым человеком.
А отца моего расстреляли.
— А вы считаете, что с годами мозг только тренируется?
— Сейчас работами в Англии, в частности, показано, что во многом долгожительство зависит от того, как напряженно работает мозг. Как ни удивительно, несмотря на разные вредности, активность мозга зависит не только от самого мозга, но и от сосудов и многого другого. Но если все более или менее терпимо, то мозг способен вернуться к творческой деятельности при достаточно сильной мотивации почти в любом возрасте. Даже когда кажется, что все потеряно.
— То есть мозг не может дать команду сердцу работать хорошо или сосудам расширяться.
— С командами у него как раз все хорошо. Команду он дает, но вот с выполнением этой команды… слуги не всегда слушаются.
— Вот я подозревал, что долголетие связано с тем, что человек хорошо думает.
— Есть объективные, что ли, подсказки. Дело в том, что, если человек не думает, мозг превращается в такую транспортную магистраль. Идут импульсы, но весь мозг отдыхает. Ему, пожалуй, не полезно отдыхать. Если человек занимается мыслительной деятельностью, то у него так или иначе задействованы почти все структуры. И такой мозг начинает лучше выполнять свои остальные обязанности, контролировать и эндокринную сферу, например. Устраивает такое объяснение?
— Устраивает. Знаете, я сейчас все сказанное примеряю на себя немножко. Я бывший подводник. И там — другой мир.
— Там очень трудный мир.
— Да. Там мир… все время кажется, что здесь, у уха, что-то есть. Кто-то подглядывает. И там обостряются способности.
— Какие способности?
— Там очень мало информации, и мозг придумывает себе занятия. Он придумывает себе сказки, рассказы, он придумывает себе другой мир.
— Мозг любит работать. Вот он и придумывает себе работу.
— То есть телевизор — замена ума?
— Нет. Телевизор — это работа мозга с наименьшим напряжением. Он не заставляет думать. Вот книжки заставляют думать. Только хорошие, конечно, книжки.
— То есть мозг связан со словом очень жестко?
— Со словом — да.
— Слово через мозг обретает свою материю?
— Это очень сложная история. Можно сказать, что если слово и не материально, то оно вызывает материальные изменения.
— Само слово или словосочетание?
— Если это слово «смерть», то и само слово.
— То есть то, что словом можно убить, научно доказано.
— Научно доказанным считается такое количество вещей, которые на самом деле не доказаны научно. Доказанным считается то, что воспроизводимо опытным путем. Хотя в мире встречается огромное количество других вещей, которые воспроизвести очень сложно. Я была у Ванги. Воспроизвести Вангу очень сложно. Ванга сама по себе была действительно настоящим феноменом.
— А вот если возвратиться к подводникам, то нами никто никогда не занимался. Ну, плавает народ и плавает. Под водой, так под водой. А то, что там меняется психика, это никого не интересовало. Наш врач, Женя Шиманович, говорил, что это из-за того, что у подводника сбиваются биоритмы. Возникает что-то похожее на шизофрению. Получается, что когда он приходит с моря, то несколько дней он не здесь.
— Мне кажется, что дело не только в биоритмах. Они сбиваются, конечно, но они сбиваются и в полетах. В самолетах. Когда человек летит через много часовых поясов. Все это может быть. Но у вас это в основном из-за дефицита информации.
— Там огромный голод на книги. Все время хочется читать.
— Но тем не менее все равно: мир — его нет рядом с вами. А он большой. Он дает безумное количество информации. Каждый миг, каждую секунду. Мир пронизан информацией. И мозг привык воспринимать мир.
— То есть мозг привык воспринимать мир как информационное поле.
— Да. Совершенно верно.
— Ну, да… а там информационное поле экранируется. Ты в железе и ты под водой.
— Кроме всего прочего, много значит тот факт, что вы знаете, что вы изолированы.
— То есть если туда поместить ребенка, то с ним ничего не произойдет?
— Произойдет, конечно, но он не будет угнетен тем, что так все плохо.
— Но все равно там что-то происходит. Люди руками что-то делают.
— А это начинает человек себя спасать. Мне кажется, что все это гораздо более сложное. Это тяжелее, чем на войне.
— Понимаете, там другая среда. И вот эта другая среда заставляет тебя все время думать, что, если пойдет вода, что ты будешь делать. Как ты себя будешь вести, какое у тебя будет выражение лица.
— И вы знаете, что это другая среда. А ребенок не знает. Это замкнутое пространство плюс опасность.
— Ну опасность… да. Командир у нас совсем не спит. Ну то есть почти. Часа два у него получается. Автономка — девяносто суток. Это предел человеческих возможностей, потому что «Акулы» сходили на сто двадцать, и у них там поменялся состав крови. Никто не знает как. С ними ходили медики, они брали разные анализы, а потом все засекретили. Это безумие. Это очень тяжко. Там бывает так, что показывают кино, и у людей слезы текут. Любой фильм. Очень сентиментальные все становятся.
И это проходит, когда люди приходят с моря. Но все это на большом человеческом здоровье. Там же молодые люди. А я в последнюю автономку сходил в тридцать восемь — это очень тяжело. Я вылез, схватил свежего воздуха, и все. Утром надо встать, а ты не можешь — голова мотается по подушке, не оторвать.
— Вы там спите?
— Да, но там сон прерывистый. У нас есть всплытие по тревоге, и тебя в этот момент, конечно, будят. Или ты не спишь, ждешь эту тревогу. Так что после тревоги тоже не заснуть. Лежишь с открытыми глазами, а потом на вахте засыпаешь. Самый хороший сон — это днем, с шестнадцати до восемнадцати и с двадцати одного до двадцати трех. Потом вахта до четырех и — опять ожидание тревоги. Ее играют обычно часов в семь. Вот до семи утра никак не заснуть, а потом с восьми до одиннадцати утра ворочаешься с открытыми глазами. Поэтому подводники могут спать в любой момент, в любое время, высыпаться впрок. Однажды я не спал десять суток.
— По-настоящему не спали?
— Да. Просто не давали спать. Тогда на мгновение отключаешься, засыпаешь стоя, а просыпаешься, когда падаешь. У нас штурман не спал пять суток. Страшно было на него смотреть. Сначала очень хочешь спать — ну хотя бы часик, а потом начинается такое, что тебе и не хочется спать. Как будто ты ходишь в таком шаре. Там я понял, что человек может все.
— Считается, что в мире есть два случая. Две женщины совсем не спали. Хотя это не совсем так. Что-то у них спало, что-то — нет.
— То есть у них, как у дельфинов, все поделено?
— Ну нейронов очень много же. Что-то спит, что-то не спит. И потом, это только сейчас есть технология, которая позволяет определить.
— Спит или не спит?
— Как именно спит.
— А вот то, что я рассказал о подводниках, вам интересно?
— Да, конечно. Это очень интересно. Потому что мне это близко. Я всю жизнь занимаюсь живым мозгом человека. И я не могу сказать, что я на «ты» с мозгом. Очень сложная система. Вот когда кажется, что вы что-то знаете, то выясняется, что вы что-то знаете.
— То есть он блокируется от исследования?
— Нет, он не блокируется. Просто мы не всё умеем спрашивать и не на всё у нас есть технологии. Я знаю, что бы я спросила у мозга, будь у меня соответственная технология.
— А вот что бы вы хотели спросить у подводника? Давайте спрашивайте.
— Но не у одного подводника. У нескольких.
— Не все могут сказать.
— Да. Не все могут сказать. Но вот мне интересно: вы одинаковые сказки придумываете или каждый свои сказки?
— Каждый свои.
— Но что-нибудь у вас бывает одинаковое? Может, вы чувствуете что-то одинаковое? Кроме желания спать?
— Нет. Наверное, все чувствуют разное.
— Это хорошо. Это вас спасает.
— У нас все артисты. Лицом все играют. Разыгрывают друг друга.
— Это самоспасение. Я почему спросила. Когда ситуация становится очень экстремальной, то тогда что? Как себя ведут?
— Все смеются. Абсолютно все. Вот, например, мы проваливаемся на глубину. Это страшная штука. Страшная она тем, что не успеваешь сообразить, потому что летишь. То есть вы идете, допустим, а следующего шага у вас нет. Под ногой ничего нет. Лодка летит в глубину, и чем глубже она погружается, тем быстрее она это делает. Она падает камнем. И тут главное — правильную команду дать, потому что у некоторых людей, пусть даже очень сильных физически, наступает ступор. И тогда нужен такой человек, как наш командир «шестьдесят на девяносто» (это у него давление такое было). Он выскакивает, дает правильные команды, и мы вылетаем на поверхность задом. И тишина. А пот течет ручьями. Не каплями, а ручьями. И тут кто-то говорит: «Е-мое, какой я потненький!» — и на всех нападает дикий хохот.
— Все понятно!
Потом Наталия Петровна попрощалась и сказала, что ей было приятно. И добавила:
— Я давно уже никому этого не говорила.
Я вышел из кабинета, и в него вошла референт. Потом Раиса Васильевна вышла и сказала:
— Что вы там говорили Наталии Петровне? Она в прекрасном настроении, смеется.
— Ничего особенного, — ответил я, — мы просто разговаривали."
Всю жизнь внучка великого физиолога Бехтерева доказывала, что возможности человеческого интеллекта поистине фантастические, и мы используем их всего на несколько процентов. Она скончалась летом 2008 года на 84-м году жизни.
