Фредерик Бегбедер
Каникулы в коме


Аннотация

«Каникулы в коме» – дерзкая и смешная карикатура на современную французскую богему, считающую себя центром Вселенной. На открытие новой дискотеки «Нужники» приглашены лучшие из лучших, сливки общества – артисты, художники, музыканты, топ‑модели, дорогие шлюхи, сумасшедшие и дети. Среди приглашенных и Марк Марронье, который в этом безумном мире ищет любовь... и находит – правда, совсем не там, где ожидал.


Диане Б. Одной тебе, От влюбленного по уши Ф. Бегбеде…

Вторые романы пишут авторы второй свежести.
Я.

19.00

Он причесывается, надевает или снимает куртку или шарф с таким видом, словно бросает цветок в еще не засыпанную могилу.
Жан‑Жак Шуль. «Розовая пыльца»

Марку Марронье двадцать семь лет, у него славная квартирка и непыльная работа, поэтому накладывать на себя руки он отнюдь не собирается. Кто бы сомневался.
В дверь звонят. Марк Марронье много чего любит в жизни: фотографии из «Харперз Базар», ирландское виски безо льда, авеню Веласкеса, одну песенку («God only knows» «The Beach Boys»), шоколадные эклеры, одну книгу («Две вдовы» Доменика Ноге) и отложенную эякуляцию. А вот неожиданных звонков в дверь он не любит.
– Мсье Марронье? – спрашивает посыльный в мотоциклетном шлеме.
– Он самый.
– Это вам. Посыльный в шлеме (их еще зовут «Спиру в золотом тазике») протягивает ему конверт почти в квадратный метр площадью, а сам весь дрожит от нетерпения – как будто ему приспичило сходить по малой нужде. Марк берет конверт и вручает парнишке десять франков, чтобы тот навсегда исчез из его жизни. Ибо Марку Марронье и без посыльного в мотоциклетном шлеме неплохо живется. Он не особенно удивляется, обнаружив в конверте следующее:
НОЧЬ В «НУЖНИКАХ»
Торжественное открытие Площадь Мадлен
Париж
Зато слова на листке, прикрепленном к пригласительному билету, – полная неожиданность:
«Вечером увидимся, старый пидор! Жосс Дюмулен, диск‑жокей» ЖОСС ДЮМУЛЕН?
А Марк‑то считал, что он навсегда свалил в Японию. Или помер.
Но мертвые не устраивают дискотек. И вот Марк Марронье ворошит пятерней свою шевелюру {признак хорошего настроения). Следует сказать: эту самую «ночь в „Нужниках“ он предвкушает давно. Вот уже целый год он проезжает мимо места, где сооружается „самый большой ночной клуб Парижа“. И каждый раз у него мелькает мысль, что на открытии будет полным‑полно клевых телок.
Марк Марронье любит нравиться клевым телкам. Может быть, и очки‑то он носит именно по этой причине. Коллеги по работе утверждают, что в них он похож на Уильяма Херта, когда тот не в форме. (NB. Поскольку заработал близорукость – в лицее им. Людовика Великого и сколиоз – на факультете политических наук.)
Официальное заявление: сегодня вечером, что бы там ни случилось, Марк Марронье намеревается вступить в половую связь. Возможно, с незнакомым человеком. Возможно, их даже будет несколько – кто знает? Он берет с собой шесть резинок, поскольку Марк Марронье – парень амбициозный. Марк Марронье сознает, что скоро отдаст концы: лет этак через сорок. За это время он еще успеет нам надоесть.
Светский предатель, кухонный бунтовщик, наймит глянцевых журналов, застенчивый буржуа – полжизни он прослушивает свой автоответчик, другую половину – оставляет сообщения на чужих, одновременно безостановочно переключая тридцать каналов кабельного телевидения. Иногда он по нескольку дней подряд забывает поесть.
В день своего появления на свет он уже, что называется, вышел в тираж. Есть страны, где люди доживают до глубокой старости: в Нейи‑сюр‑Сен стариками рождаются. Еще не начав жить, Марк пресытился жизнью и теперь смакует свои поражения. Например, гордится тем, что написал несколько книжонок в сотню страниц толщиной, которые разошлись тиражом в три тысячи экземпляров. «Поскольку литература мертва, я довольствуюсь тем, что пишу для своих друзей"' – изрекает он на званых ужинах, допивая вино из стаканов соседей. Пусть Нейи‑сюр‑Сен продолжает им гордиться. Хроникер‑ноктюрнист, редактор‑концептуалист, журналист‑литератор – у всех профессий Марка составные названия. Он не желает ничему отдаться целиком – ведь тогда пришлось бы выбирать. Но в наши дни, по утверждению Марка, „весь мир съехал с катушек и единственный имеющийся выбор – кем стать: шизофреником или параноиком“. Как и все хамелеоны (Фреголи, Зелиг, Тьерри Ле Люрон), Марк по‑настоящему ненавидит только одиночество. Вот почему в этом мире существует множество Марков Марронье. Дельфин Сейриг умерла в полдень, а сейчас семь часов вечера. Марк снимает очки, чтобы почистить зубы. Вам же только что объяснили, что он от природы неуравновешенный.
Счастлив ли Марк Марронье? Да уж пожаловаться не на что. Каждый месяц он тратит кучу денег, да и детьми не обременен. Вот это и называется счастьем – жить в свое удовольствие. Одна незадача – нет‑нет, да и засосет от страха под ложечкой, а почему – Марк и сам не знает. Беспричинная Тоска. Именно она заставляет его плакать на плохих фильмах. Очевидно, чего‑то ему не хватает, но чего? Слава богу, состояние это, как правило, быстро проходит.
Итак, его ждет встреча с Жоссом Дюмуленом. Интересно, как все пройдет, ведь столько воды утекло… В последнем номере «Вэнити фэйр» Жосса назвали «the million dollars deejay». Жосс – старый друг Марка, но он, по правде говоря, не знает, как относиться к славе приятеля, Марк чувствует себя спринтером, у которого нога застряла в стартовой колодке и он с бессильной злобой наблюдает за соперником, поднимающимся на пьедестал почета под рев толпы.
Коротко говоря, Жосс Дюмулен – повелитель мира: он занимается главным в этом мире делом в самом могущественном городе Вселенной. Жосс Дюмулен – лучший диджей Токио.
Стоит ли повторяться и напоминать вам, каким образом диск‑жокеи захватили власть? В гедонистическом обществе, да еще таком легковесном, как наше, граждане интересуются одним – развлечениями! (Секс и деньги не являются исключением: деньги позволяют посещать вечеринки, а вечеринки позволяют находить сексуальных партнеров.) А диск‑жокеи правят на вечеринках. Им теперь мало ночных клубов – они придумали «рэйв» и заставляют людей танцевать в ангарах, на автостоянках, в цехах заводов и на пустырях. Именно они убили рок‑н‑ролл и придумали рэп и хауз. Днем они царят в хит‑парадах, ночью – в клубах. От них никуда не денешься. Диджей превращают наше существование в череду ремиксов. Никто на них за это не в обиде: мы ведь все равно всегда делегируем кому‑то власть, так почему бы не диджеям? У них‑то хватки ничуть не меньше, чем у бывшего киноактера или адвоката. В конце концов, для того чтобы править, достаточно уметь слушать, производить впечатление культурного человеке и уметь заводить публику.
Забавное это ремесло – диджей: нечто среднее между прелатом и проституткой. Приходится отдавать все тем, кто не даст вам ничего взамен. Ставить пластинки, чтобы другие могли танцевать, веселиться, снимать хорошеньких девочек в платьях в обтяжку, А потом возвращаться к себе домой – в одиночестве, со стопкой дисков под мышкой. Диджей всю жизнь стоит перед дилеммой: он использует чужую музыку, чтобы заставить плясать под нее чужих людей. Он – нечто среднее между Робин Гудом (который грабит, чтобы раздавать) и Сирано де Бержераком (который живет «по доверенности»). Коротко говоря, первейшая профессия нашей эпохи – сводить людей с ума. Жосс Дюмулен не стал, подобно Марку, губить свою молодость в стенах Института общественных наук. Как только ему исполнилось двадцать, он усвистал в Японию, имея в багаже всего три слагаемых успеха на «Н»: Напор, Наглость и Независимость. Почему именно в Японию? Да потому, что «тусоваться лучше всего в самой богатой стране мира: где бабки – там и веселье!».
Очень скоро безделье стало профессией Жосса: не прошло и года, какой превратился в талисман японских ночей. Его вечеринки в «Джулиане» имели бешеный успех. Малыш попал в яблочко: жители Токио как раз начали открывать для себя радости капиталистического разложения. Правительство становилось все более коррумпированным, иностранцы – все более многочисленными. Золотая токийская молодежь не успевала прожигать родительские денежки. Да уж: Марк Марронье выбрал нету дорогу в жизни… Как‑то раз он навестил приятеля в Токио и может засвидетельствовать: стоило Жоссу Дюмулену войти в «Голд», и все парни, как один, принимались шумно втягивать воздух ноздрями и жевать промокашку. Что до японских барышень, то они, завидев Жосса, прикидывались гейшами. У Марка осталась куча поляроидных снимков, подтверждающих правдивость его слов. Жосс Дюмулен проживал жизнь за Марка. Он снимал всех девушек, к которым Марк не решался подойти. Принимал все наркотики, которые тот боялся попробовать. Жосс и Марк совсем не похожи: наверное, поэтому они когда‑то были так дружны.
Марк пьет только газированные напитки: кокаколу утром, «Гуронсан» – в полдень и водку с содовой – вечером. Он целый день пожирает пузырьки. Ставя на тумбочку стакан «алка‑зельцера» (один раз не считается), он вспоминает Токийскую бухту и океан – ах какой Тихий! Марк думает о той ночи в «Лав энд секс» (последний этаж «Голд»), когда он и еще с десяток приятелей Жосса «употребляли» малышку‑китаяночку… прикованную к кровати наручниками. Потом он познакомился с женой Жосса. Впрочем, так проходили почти все вечера в Токио. Марку не повезло: его родители живы и здоровы. День за днем они проедают его наследство. А Жосса цифровой сэмплер – устройство, изобретенное в середине восьмидесятых, – сделал богатым и знаменитым. Сэмплер позволяет вычленять лучшие куски любого музыкального произведения и «закольцовывать», создавая, таким образом, новое произведение в танцевальном стиле.
Благодаря этому гениальному изобретению диджеи, бывшие прежде музыкальными роботами, стали полноценными музыкантами. (Вообразите, что было бы, если бы библиотекари стали сами писать книги, а хранители музеев – рисовать.) Жосс очень быстро просек свою выгоду: его продукция захватила ночные клубы Японии, sic! – всего мира. Днем Жосс в своей дискотеке «стриг» самые клевые записи, а ночью обрушивал их на головы гостей, отслеживал их реакцию, чтобы отбросить худшее и сохранить самое заводное. Жосс искал свой путь посредством проб и ошибок: ибо нет в мире лучшей фокусной группы, чем посетители танцпола. Вот так он и стал мировой звездой, пока наш герой корпел над бесполезными учебниками. Коммерческий успех не заставил себя ждать. Именно Жосс первым смешал крики птиц с месопотамскими хорами: диск вышел на первое место в тридцати странах, включая Шри‑Ланку и СНГ. Следом за этим Жосс совместил ритм «босса‑сукусс» с темой из «Вариаций Гольдберга»: мегахит сразу же попал в жесткую ротацию «MTV‑Europe». Марк и сегодня смеется, вспоминая то лето, когда на экраны телевизоров вышел клип Дюмолино в стиле «босса‑сукусс» (спонсором была «Оранжина») и стало модно танцевать, держа партнершу за сиськи.
Все шло, как no‑накатанному: состояние Жосса росло как на дрожжах. Жорж Гетари исполняет традиционные израильские напевы в костюмах от Жана‑Поля Готье? Так это придумал Жосс: двадцать три недели на первом месте французского хит‑парада. Концепция техно‑госпела? Жосс. Инструментальная пьеса, в которой саксофон Арчи Шеппа звучал на фоне ударных в исполнении Кейта Мунаг (да вы его знаете – тот самый инструментал, который навсегда сделал эйсид‑джаз старомодным)? Снова Жосс. Дуэт Сильви Вартан и Джонни Роттена? Опять Жосс. Сегодня – Марк прочел об этом в «Вэнити Фэйр» (статья была проиллюстрирована фотопортретом Жосса работы Энни Лейбовитц: маэстро утопал в груде магнитной пленки!) – его старый друг готовит новый суперремикс: звуковая дорожка крушения аэробуса А320 будет наложена на голос Петулы Кларк, поющей «Don't sleep in the subway, darling». А еще придумал запись в стиле «гранж»: речь маршала Петена, наложенная на уникальный концерт Лучано Паваротти на стадионе «Уэмбли», где ему аккомпанирует группа «Эй‑Си‑Ди‑Си». Ни больше, ни меньше. У Жосса – воображение клептомана, его диски продаются с пылу, с жару, он беспределен во всем: Жосс Дюмулен ухватил суть нашего времени и производит только коллажи.
И вот Жосс организует презентацию «Нужников»: открытия этого клуба ждет весь Париж. Дело это обычное – Жосс разъезжает по всему миру, организуя «парти» в лучших заведениях: в «Клубе» в Нью‑Йорке, в мадридском «Паше», в лондонском «Министри оф Саунд», а еще в «90њ» в Берлине, в «Бэби‑0» в Акапулько, в «Бэш» в Майами, в «Рокси» в Амстердаме, в «MayMay» в Буэнос‑Айресе, в «Элайен» в Риме и уж конечно, в «Спейс» в Ибице. Разные стены, но ногами там дрыгают одни и те же люди, несмотря на время года. Марк раздражен, но потом решает, что во всем есть своя хорошая сторона. В конце концов, Жосс может его познакомить со всеми самыми красивыми девушками, которые придут в клуб, ну, во всяком случае, с теми, которых сам не захочет.
У Марка разветвленная сеть осведомителей: некоторые его подружки весьма «близки» с прессой, другие – со звездами. Они звонят и подтверждают: да, «Нужники» оборудованы в бывшем общественном туалете. На площади Мадлен в рекламных целях установлен гигантский унитаз. Вход оформлен в виде рулона розовой туалетной бумаги двухметровой высоты. Но самое сногсшибательное – во всех смыслах – новшество этого модного местечка обещает полностью революционизировать ночной досуг парижан: круговая танцевальная дорожка выполнена в форме сортирного «очка» и как бы слегка «притоплена». В час «X», который держат в строжайшей тайне, всех танцующих зальют потоки воды из гигантского сливного бачка. Гостей на вечеринку позвали в последний момент, чтобы сохранить эффект неожиданности. Марк полагает, что большинство приглашенных из кожи вон вылезут, отбрехаются от многочисленных светских обязанностей, но заглянут на открытие. Да уж, сегодня вечером выбрать, куда пойти, не так то просто! Журнальный столик Марка завален приглашениями: вернисаж с перформансом на улице Искусств (в 21‑00 художник намеревается отрезать себе обе руки), обед в ресторане у Триумфальной арки в честь сводного брата приятеля басиста из группы Ленни Кравитца, костюмированный бал в старых цехах завода «Рено», в Исси‑ле‑Мулино, в честь премьеры новых духов («А ля Шен» от Шанель), закрытый концерт восходящих английских звезд, группы «The John Lennons» в «Цикаде», тематическая секс‑вечеринка в клубе «У Дениз» («Гетеросексуальные лесбиянки‑трансвеститки в кожаных прикидах») и рэйвпарти на Елисейских Полях. И все‑таки Марк уверен – сегодня весь Париж будет задавать только один вопрос: «В „Нужники“ идешь?» (Непосвященный рискует ответить невпопад, выдав свою «исключенность» из фронтального опроса.)
Запершись в ванной, Марк вертится перед зеркалом. Сегодня вечером он будет обнимать девушек, не представляясь им. Займется любовью с незнакомыми людьми, не отужинав с ними предварительно наедине раз эдак пятнадцать. Марк ни на кого не собирается производить впечатление – он и себя‑то не может удивить. В глубине души Марк, как и все его друзья, мечтает об одном – снова влюбиться.
Он хватает с вешалки белую рубашку и галстук цвета морской волны в белый горошек, бреется, поливает лицо одеколоном, вопя от боли, и выходит на улицу. Марк не желает поддаваться панике.
Он думает: «Нужно все мифологизировать, потому что все и так призрачно. Предметы, места, даты, люди превращаются в миф, стоит объявить их легендой. Каждый, кто жил в Париже в 1940‑м, неизбежно становился персонажем Модиано. Любая девка, шатавшаяся по лондонским барам в 1965‑м, ложилась в постель с Миком Джаггером. По большому счету, чтобы стать легендой, достаточно набраться терпения и дождаться своей очереди. Карнаби‑стрит, Хэмптоны, Гринвич‑Виллидж, озеро Эгбелетт, Сен‑Жерменское предместье, Гоа, Гетари, Параду, Мюстик, Пхукет… Зайдите на секунду в сортир в любом из этих мест – и через двадцать лет будете иметь полное право хвастаться: „я там был“. Время – таинство. Вы запарились жить? Потерпите – скоро вы станете легендой!» Ходьба пешком всегда наводит Марка на такие вот странные мысли.
Но труднее всего быть живой легендой. Жоссу Дюмулену это, похоже, удалось. А кстати, «живая легенда» сует руки в карманы? Носит кашемировый шарф? Снизойдет до «ночи в „Нужниках“?
Марк проверяет, не оказался ли он в зоне приема «Би‑Бопа». Ни одного трехцветного значка в поле зрения. Ну, и не о чем беспокоиться. Теперь понятно, почему телефон не звонит: в зоне шестисот метров Марку ничего не грозит.
Раньше Марк ни одного вечера не сидел дома, причем мотался он не только по делам. Изредка его видели с Жосленом дю Муленом (ну да, когда‑то его звали именно так: аристократическая приставка исчезла совсем недавно – когда он записался в псевдодемократы).
Погода чудная, и Марк мурлычет себе под нос «Singing in the rain». Это лучше, чем напевать «Солнечный понедельник» под дождем. (К тому же сегодня пятница.)
Париж похож на съемочную площадку – но всего лишь похож. Марк Марронье предпочел бы, чтоб он был из папье‑маше. Ему больше нравится тот Новый мост, что Лео Каракс выстроил для своего фильма в чистом поле, – не чета настоящему, который Христо укутал брезентом. Марк был бы не против, чтобы весь этот город добровольно стал иллюзией, отказавшись от реальности. Париж слишком красив, чтоб быть настоящим! Марк мечтает, чтобы тени, движущиеся за окнами, отбрасывали картонные манекены, управляемые с помощью электрического реле. Увы, в Сене течет настоящая вода, здания сложены из прочного камня, а прохожие на улицах ничем не напоминают статистов на ставке. Иллюзия существует, но спрятана она гораздо глубже. В последнее время круг общения Марка стал уже. Он проявляет разборчивость. Вообще‑то это старость заявляет свои права. Марк злится, хоть все ему и обещают, что «и это пройдет»…
Сегодня вечером он будет клеить девушек. Кстати, а почему он не голубой? Довольно странно, учитывая его декадентское окружение, так называемые творческие склонности и страсть к провокационным выходкам. Скорее всего, тут‑то и зарыта собака: быть геем в наши дни – это уже конформизм. Слишком простое решение. И еще – Марк ненавидит волосатых мужиков. Признаем очевидность: Марронье – из тех типов, что носят галстуки в горошек и пристают к девушкам.
Жил да был мир, и жил да был Марк. Вот он идет по бульвару Малерб. Безнадежно банальный, следовательно – единственный в своем роде. Он направляется на вечеринку года. Вы узнаете его? Ему больше нечем заняться. Его оптимизм возмутителен. (Даже легавые никогда не проверяют у него документов.) Он идет на праздник, не чувствуя ни малейших угрызений совести. «Праздник – это то, чего всегда ждешь». (Ролан Барт. «Фрагменты одного объяснения в любви».)
«Заткнись, дохлый миф! – брюзжит про себя Марронье. – Когда ждешь – кончаешь под грузовиком, развозящим белье из прачечной». Пройдя по инерции еще несколько шагов, Марк спохватывается: «Да ладно, чего там, Барт прав, я только и делаю, что жду, и мне стыдно. В шестнадцать лет я мечтал покорить мир, стать рок‑звездой, или знаменитым киноактером, или великим писателем, или Президентом республики, или – в крайнем случае – умереть молодым. Мне двадцать семь, а я уже o перегорел: рок – слишком сложно, в кино не протыришься, все великие писатели мертвы, республика погрязла в коррупции, а со смертью мне теперь хочется встретиться как можно позднее».

20.00

Мой праздный горожанин живет и радуется жизни лишь под покровом ночи, ибо ночь – это долгий одинокий праздник.
Хорхе Луис Борхес «Луна напротив»

Жить надо рисково, но время от времени Марк любит хорошо поесть у «Лядюре».
Чтобы не прийти в «Нужники» ровно к указанному часу, он заказывает горячий шоколад и сочиняет двуязычное хайку:
Господин со слоновьим хоботом Забавлялся орально с роботом
And in his mouth he came Распивая «Шато‑икем».
Пожилая официантка приносит чашку, и Марк впадает в жестокую тоску: это какао доставили прямо из Африки, его нужно было собрать, привезти в Европу, переработать на заводах Ван Хутена, превратить в растворимый порошок, снова перевезти, вскипятить молоко, полученное от нормандской коровы, содержавшейся на ферме при другом заводе (интересно, «Кандия» или «Лактель»?), следить за кастрюлей, чтобы не убежало… короче говоря, тысячи людей работали, чтобы теперь эта чашка шоколада остывала перед его носом на столике. Вся эта херова туча людей ишачила ради обычной чашки шоколада. Может, кто‑то из рабочих погиб, расплющенный ужасным прессом для выдавливания масла из бобов какао, и все для того, чтобы Марк мог помешивать ложечкой в чашке. Ему кажется, что все эти люди смотрят на него и приговаривают: «Пей шоколад, Марк, пей, пока горячий, пусть даже цена этой чашки равна годовому заработку, – ты бессилен». Он встает из‑за стола и, нахмурившись, спешит к выходу. Как вам уже было сказано, не все его действия разумны. Его может привести в ужас геометрический узор на обоях, или сочетание цифр на номерном знаке, или взгляд толстяка, жующего пиццу. Церковь Св. Мадлен никуда не девалась со своей Площади. Перед входом в «Нужники» уже толпились люди. Балет зевак, притворяющихся папарацци, и папарацци, притворяющихся зеваками. Из огромных колонок льется ремикс песни Шуберта «An die Nachtigall», наложенной на «Nightingale» Джули Круз. Наверняка это всего лишь первый из сюрпризов Жосса Дюмулена. Гигантский унитаз из белого мрамора окутан искусственным дымом и снабжен вертикальной подсветкой. Лучи прожекторов утыкаются в небо. Все вместе это напоминает то ли цилиндры телепортации из «Стар Трека», то ли воздушную тревогу в Лондоне во время обстрела «Фау‑2». Любопытные толкутся возле входа, словно сперматозоиды вокруг яйцеклетки.
– Вы кто? – спрашивает питбуль в человеческом облике, сторожащий двери. Кратко, с таким видом, словно полный ответ на этот вопрос занял бы не один час, Марк бросает:
– Марронье. Охранник повторяет его фамилию в свою рацию. Тихий ангел пролетел. Каждый раз одно и то же. Гостей проверяют по списку. Многие считают вышибал ночных клубов потомками Цербера, но на самом деле они происходят по прямой линии от фиванского Сфинкса. Загадываемые ими загадки касаются самых тайн существования. Марк задумывается, правильно ли он ответил на вопрос. Наконец сквозь шум и треск ухо питбуля улавливает положительный ответ. Марк существует! Он есть в списке, следовательно – существует! Привратник с почтением поднимает веревочку и впускает Марка в клуб. Толпа расступается, словно волны морские перед Моисеем, с той только разницей, что Марк, в отличие от Моисея, свежевыбрит. Мозаичная надпись на стене гласит: «Построено заводами Порше, Париж‑Ревен, 1905». Прямо под ней маленькая голубая голограмма, изображающая улыбающуюся голую девушку с татуировкой на животе: «Клуб „Нужники“, Париж‑Токио, 1993».
Жосс Дюмулен встречает приглашенных у входа, сразу за рамкой металлоискателя, с командой телевизионщиков, которые устанавливают свои осветительные приборы. Волосы прилизаны, смокинг застегнут на все пуговицы, телохранители на стреме, мобильник в руке.
– Эге‑ге! Сам великий Марронье пожаловал к нам! Сколько лет, сколько зим! Они бросаются друг к другу в объятия, как принято в мире шоу‑бизнеса: это позволяет скрыть подлинные эмоции.
– Рад тебя видеть, Жослен.
– Мерзавец! Не смей меня так называть, – хохочет Жосс. – Я теперь – юнец до мозга костей.
– Так‑так, значит, это твоя халабуда? – спрашивает Марк.
– «Нужники»? Нет, клуб принадлежит моим японским друзьям. Знаешь, тем, у кого на руке мизинца не хватает… ладно, я крайне рад, что ты меня навестил, дружище.
– Раз уж один из наших преуспел в этой жизни… Никогда бы такого не пропустил. Кроме того, я всегда хотел узнать, как стать Жоссом Дюмуленом.
– Сам понимаешь – фабрика звезд! Впрочем, открою тебе мой секрет: талант, прежде всего талант. Словил? Разве не смешно? С тех пор как я стал знаменит, мои хохмы всегда вызывают бурю смеха. А ты что, не такой, как все?
– Ха‑ха‑ха! – изображает смех Марк. – Как тонко! Ладно, все это здорово, но где же нимфоманки?
– Да остынь, шустрый ты наш электровеник! How arrre youu, baroness? Жосс Дюмулен похлопывает баронессу Труффальдино по плечу, словно это надувная кукла, хотя она больше всего смахивает на комок подтаявшего масла в очках с тройными стеклами. Затем он вновь поворачивается к Марку:
– Пойди пока выпей, Марчелло ты мой дорогой, а я тебя догоню. Что до нимфоманок, тут их пруд пруди! Я пригласил шестьсот лучших. Вот, к примеру, Маргарита. Oh my God, Маргарита, you look SO nymphomaniac! В Маргариту Жосс переименовал Марджори Лоуренс – знаменитую манекенщицу пятидесятых годов, которой стукнуло уже с полвека. Марк с видом просвещенного геронтофила почтительно целует ей ручку. Коверканье имен – одна из любимых забав Жосса. Симпатия, которую прославленный диджей испытывает к большинству людей, сродни симпатическим чернилам: она проявляется в нужный момент, чтобы очень быстро вновь исчезнуть. Марк повинуется и направляется к бару. Надо привести себя в боевую готовность.
Обратите внимание на одну важную деталь: он больше не хмурится.
– Две «Лоботомии» со льдом, пожалуйста. У Марка привычка заказывать сразу по два напитка, особенно когда они бесплатные. Кроме того – очень удобно, если не хочешь пожимать руку всем и каждому.
Бережно сохранив стиль рококо, присущий туалетам, построенным в начале века, архитекторы сумели превратить их огромный зал в триумф высокотехнологичного безумия, достойный эпохи нового варварства, что наверняка сумеют оценить по достоинству японские заказчики. Два уровня клуба образуют окружность гигантского унитаза в тридцать метров диаметром. Первый этаж представляет собой его донышко, окруженное проходом с барными стойками и столиками. В центре расположен танцпол, где сейчас накрыты банкетные столы. Между первым и вторым уровнями находится гигантская прозрачная будка диджея, напоминающая огромный мыльный пузырь; с танцполом ее соединяют два белых желоба. Обстановка вызывает у Марка неприятное ощущение, словно он попал внутрь гигантской гравюры Пиранези.
В зале пока почти никого нет. «Хороший знак, – думает Марк. – Вечеринка, которая начинается с давки у дверей, притом что внутри нет ни души, это – правильная вечеринка».
– Ну что, Марк, разогреваешься? – спрашивает Жосс, присоединяясь к приятелю, сидящему в верхнем баре.
– Я люблю приходить заранее, чтобы собраться с силами. Чувствуя себя виноватым, Марк протягивает один из бокалов Жоссу.
– Спасибо, я не пью. У меня есть кое‑что получше. Пойдем, покажу. Марк следует за ним в служебное помещение, и тут Жосс демонстрирует ему спичечный коробок из отеля «Уолдорф‑Астория».
– Слушай, Жосс, если ты меня собираешься этим потрясти, то спешу сообщить тебе, что у меня дома есть пепельница и купальный халат из «Пьера»…
– Погоди, приятель…
Жосс открывает маленькую картонную коробочку: она наполнена белыми капсулами.
– «Эйфория». Глотаешь одну такую капсулу и становишься тем, кто ты есть на самом деле. Каждая капсула равна по силе десяти таблеткам «экстази». Бери, не стесняйся, а то у вас в Париже, похоже, ничего достать невозможно!
Марк не успевает и слова вымолвить, как Жосс уже засовывает таблетку ему в карман. Потом, выкрикивая на ходу чье‑то имя, снова бросается ко входу. Этому чокнутому здесь все по душе. Марк в смятении: он побаивается подобных штучек. Обычно люди употребляют наркотики, чтобы избавиться от страха. Марк же Марронье по той же самой причине их не употребляет. Все это ни на шаг не приблизило Марка к цели: он так и не выяснил, где затаились нимфоманки.
Марк машинально нащупывает капсулу в кармане куртки: возможно, она ему еще понадобится. Коктейль уже ударил в голову. Врач велел ему перестать пить натощак. Но Марк ловит такой кайф от первого бокала, стекающего в пустой желудок. Впрочем, он часто задается вопросом, что вреднее – алкоголь или аспирин. Яд или лекарство.
Звучит очередной ремикс: голос Саддама Хусейна плюс арабская музыка, исполненная на синтезаторе. На телеэкранах – хроника войны в Югославии. Жосс Дюмулен смешивает все со всем: таково его ремесло. Марк решает, что хотел бы быть диджеем. Хороший это способ стать музыкантом, не утруждая себя изучением игры ни на одном инструменте. Творить, Даже не имея таланта. Какая блестящая идея! Клуб понемногу заполняется, бокалы – пустеют. Марк облокачивается о стойку бара и созерцает проплывающую мимо процессию приглашенных. Гардеробщики принимают из их рук шубы, выдавая взамен номерки. Входит знаменитый торговец оружием, под руку с двумя великолепными гуриями. Кто из них его жена, а кто – дочь? Трудно сказать. Пара мулаток все время попадается ему на глаза. Их откровенные наряды так же фальшивы, как и они сами. В зале представлены все районы: левый берег, правый берег, остров, север, юг и центр XVI округа, набережная Конти, Вогезская площадь, несколько авантюристов из «Ритца» или с авеню Жюно (75018), Кенсингтон, пьяцца Навона, Риверсайд Драйв…
Вечеринка набирает силу. Каждый новоприбывший символизирует целую вселенную, каждый – словно бомба, которая должна взорваться в назначенный час, каждый – отдельный ингредиент в дьявольской смеси Жосса, который словно задался целью собрать весь мир в одном месте, сжать всю планету до размеров одной ночи. Марк наблюдает в прямом эфире рождение вечеринки. Нет никакой разницы между вечеринкой и жизнью: они рождаются, развиваются и угасают по одной и той же схеме. И когда им приходит конец наступает время ликвидировать последствия, расставлять по местам перевернутые стулья и подметать пол (вот сукины дети, опять они все перевернули вверх дном!). Возможно, это лирическое отступление спровоцировал второй коктейль… Этого пижона Марка Марронье ничем не проймешь. Правда, у него довольно жалкий вид, когда он сидит в баре и пожирает жадным взглядом девушек, спускающихся по лестнице. Адепты пирсинга сводят с ума детектор металла. Ночь стремительно надвигается на Марка, а он остается недвижим. Он достает из кармана блок желтых листков «Post‑It», чтобы записать эту последнюю фразу и забыть ее навсегда.
Он наблюдает за Жоссом Дюмуленом, который порхает мотыльком, и заказывает себе третий бесплатный коктейль. Он вопрошает себя, что сталось с героями его юности. Сказать по правде, Джима Моррисона он просто не знает: его героев зовут Ив Адриен, Патрик Юделин, Ален Пакади. Каждое поколение имеет своих героев: некоторые из них гибнут, других постигает худшая участь – о них попросту забывают.
На этот раз Марк не обращает никакого внимания на то, что творится вокруг. Он лихорадочно пишет на желтом листке:
Я ЗАБЫЛ Я забыл восьмидесятые годы: то десятилетие, когда мне исполнилось двадцать, и в этот момент я осознал, что смертен. Я забыл название единственного романа Гийома Серпа (автор умер от передозировки вскоре после его публикации).
Я забыл манекенщиц Бет Тодд, Дойль Хаддон и Кристи Бринкли. Я забыл журналы «Метал юрлан», «Сити», «Фасад», «Эль сон де сорти» и «Палас магазин».
Я забыл список бывших любовников Эрве Гибера. Я забыл клубы «Семь» на улице Сент‑Анн и «Писсин» на Улице Тильзит. Я забыл песни «Tainted love» группы «Софт Селл» и «Стать седым» группы «Визаж».
Я забыл Ива Мурузи. Я забыл полное собрание сочинений Ришара Боринже. Я забыл движение «Allons‑z‑idees».
Я забыл характеристики базуки. Я забыл фильмы Дивина.
Я забыл диски группы «Human League». Я забыл двух непопулярных Аленов: Савари и Деваке. (Кстати, кто из них умер?)
Я забыл музыку в стиле «ска». Я забыл миллионы часов, проведенные на лекциях по административному праву, общественным финансам и политической экономии. Я забыл, что нужно жить (название песни Джонни Холлидея). Я забыл, как называлась Россия первые три четверти двадцатого века. Я забыл Йоджи Ямамото.
Я забыл полное собрание сочинений Эрве Клода. Я забыл «Твикенхем». Я забыл кинотеатр «Клюни» на углу бульвара Сен‑Жермен и улицы Сен‑Жак и кинотеатр «Бонапарт» на площади Сен‑Сюльпис и «Студио» на улице полковника Бертрана.
Я забыл «Элизе‑Матиньон» и «РуайяльЛье». Я забыл Л/б. Я забыл о себе. Я забыл, от чего умер Боб Марли, а также какое снотворное принимала Далида.
Я забыл Кристиана Нуччи и Ива Шалье (ИВ ШАЛЬЕ – представляете себе, неужели его именно так и звали – Ив Шалье?). Я забыл Дари Бубуль.
Я забыл, что такое «Ванная» – фильм или книга. Я забыл, как собирают кубик Рубика.
Я забыл имя португальского фотографа, который вернулся за своими пленками на борт «Рэйнбоууорриор» в самый неподходящий момент. Я забыл, что такое «умственный СПИД».
Я забыл Жана Леканюе и группу «Зиг Зиг Спутник». И Бьорна Борга. Я забыл «Опера Найт», «Эльдорадо» и «Роз Бонбон». Я забыл имена всех заложников в Ливане, за исключением Жан‑Поля Кауффмана. Я забыл марку черной машины, из которой швырнули бомбу в «Тати» на улице Ренн. («Мерседес»? «БМВ»? «Порше»? «Сааб турбо»?) Я забыл «Treets», «Трех мушкетеров» и «Danfnos». Я забыл фиолетовое «Фрюите» с яблоками и черной смородиной. Я забыл группы «Особенный партнер» и «Петер и Слоан». И Аннабель Мулуджи. И «Boule de flipper» Коринн Шарби! (Э, нет, ее‑то я часто вспоминаю.) Я забыл Международную дипломатическую академию, общество «Франция‑Америка», «Американский легион», «Межэтнический кружок», «Клуб автомобилистов Франции», Pavilion d'Ermenonville, Pavilion des Oiseaux, Pre Catelan и бассейн в Tir aux Pigeons.
(Нет, это не совсем так, кто же может забыть БАССЕЙН В TIR AUX PIGEONS? Нагишом, в четыре часа ночи, где нас травили собаками.) Внизу уже накрыт ужин. Марк наконец добирается до своего стола. Его имя написано на маленькой карточке между именами Ирэн де Казачок (длинный балахон с глубоким декольте) и Лулу Зибелин (брючный ориентальный костюм очень cool). Ни та, ни ДРУ» гая еще не пришли. Какую из них первой оседлает Марк? А что, если они навалятся на него всем скопом? Правая рука за корсажем у одной, левая – на заднице у другой? От одной мысли об этом у Марка начинается шевеление в штанах.
Слава богу, мечтания Марка прерывает появление верного наперсника: его зовут Фаб. Одет Фаб в обтягивающий комбинезон из флюоресцентной лайкры. Череп выбрит таким образом, что остатки высветленных перекисью волос образуют на черепе слово «FLY1». Фаба могли произвести на свет Жан‑Клод Ван Дамм и черепашка‑ниндзя. Он выражается исключительно на языке «гипно». Фаб – самый милый фигляр на свете, к несчастью для себя родившийся лет на сто раньше, чем следовало.
– Йоу, Chestnut‑Tree! Здесь все просто суперкул!
– Привет, Фаб! Кстати мы – за одним столом, – отвечает ему Марк.
– УлЈт! Разбавим массив в пыль!
Да уж, с таким соседом скучать Марку вряд ли придется.

21.00

Я пишу, наступает вечер, люди отправляются ужинать.
Генри Миллер «Спокойные дни в Клиши»

Группы формируются, формы группируются. В конце концов все рассядутся. Те, кого почитают ночной элитой западного мира, проявляют здесь чудеса терпения. Добрая сотня CSP ++++, которых правильнее всего было бы окрестить Незаменимыми Ненужностями.
Деньги сочатся изо всех щелей. В этой компании любой, у кого при себе наличными меньше двадцати штук, выглядит подозрительно, хотя никто здесь деньгами не хвастает. Все сатрапы нынче хотят казаться художниками. Здесь ты обязан быть модным фотографом, или главным редактором (или хотя бы его замом), или телевизионным продюсером, или писателем, «который как раз заканчивает роман», или серийным убийцей. В этом кругу, если не хочешь навлечь на себя подозрения, притворись «креативым . Марк Марронье тщательно изучает список гостей, чтобы уточнить, кто его окружает. Какое облегние: это те люди, с которыми он провел вчерашний вечер и с которыми проведет завтрашний!
Те, кто находятся вверху списка, – счастливчики, у них свой столик, а те, кто рангом пониже, –рабы, ведь им не достались места наверху. НОЧЬ В «НУЖНИКАХ» Торжественный ужин – список VIP Густав фон Ашенбах
Сюзанн Бартш Патрик Бейтмен
Братья Баэр Анри Балладюр
Жильберт Берегову Хельмут Бергер
Лова Бернардин Ли Боуэри
Маноло де Брантос Карла Бруни‑Тедески
Ари и Эмма Визман Хосе‑Луис де Виллалонга
Оскар де Вюртемберг Паоло Гарденаль
Фаустина Гибискус Агата Годар
Жан‑Мишель Гравье Жан‑Батист Гренуй
Франческа Деллера Жак Деррида
Джейд Джаггер Антуан Дуанель
Борис Ельцин Жосс + друзья
Соланж Жюстерини Гюнтер Закс
Ален Занини Зарак
Лулу Зибелин Ирэн де Казачок
Фок Кан Кастели‑младшие
Матье Кокто Даниэль Кон‑Бендит
Альбаны де Клермон‑Тоннер Клио
Ондин Кензак Кристиан и Франсуаза Лакруа
Марк Ламброн Арьель Леви + 2
Серж Ленц + тигрица Роксана Ловит
Марджори Лоуренс барон фон Майнерхофф
Эльза Максвелл Бенжамен Малоссен
Марк Марронье Омеро Машри
Виржини Муза Тьерри Мюглер
Роже Нельсон Констанс Нейхофф
Масоко Ойя Пакита Пакин
Роже Пейрефитт Гийом Раппно
Роганы‑Шабо + их родители Пьер Селейрон
Уильям К. Тарсис III барон и баронесса Труффальдино
ЛизТубон принцесса Глория фон Турн‑унд‑Таксис
Инее и Луиджи д'Урсо Денис Вестхофф
Фаб сестры Фавье
Его Превосходительство Генеральный консул Джеффри Фирмин Хардиссоны
Али де Хиршенберг Одри Хорн
Шамако Эрик Шмитт
Луиза Чикконе Генри Чинаски
(Марк с облегчением констатирует, что не приглашен ни один член правительства.)
Он читает список гостей вслух, дабы насладиться музыкой имен собственных.
– Вы только послушайте! – говорит он в сторону. – Это же музыка одиноких существований!
– Скажите, Марк, – перебивает его Лулу Зибелин, – вы знали, что Анджело Ринальди упоминал общественные туалеты?
– Да неужели?
– Ну конечно! В «Исповеди на холмах», если мне не изменяет память…
– Ага… Значит, в «Нужниках» будет исповедальня? Вот так новость! Это надо спрыснуть! (Марк часто говорит в такой манере, когда не знает, что сказать.)
Лулу Зибелин: сорок лет, журналистка в итальянском издании «Вог», специализируется на курортной талассотерапии и тантрических оргазмах (две области не столь далекие друг от друга, как это кажется на первый взгляд). На длинном носу – огромные очки в красной оправе. На лице безразлично‑презрительное выражение – как у всех женщин, которых в настоящем кадрят гораздо реже, чем в прошлом.
– Мадам, – продолжает Марк, – не хочу вас пугать, но вы сидите рядом с законченным сексуальным маньяком.
– Не огорчайтесь, – отвечает Лулу. – Это проходит. Впрочем, вы меня слегка беспокоите: все мужчины – сексуальные маньяки, но опасны лишь те, что прямо об этом заявляют.
– Минуточку! Давайте не уточнять: я никогда не объявлял себя половым гигантом. Можно ведь быть и бездарным маньяком. Марк всегда заявляет, что никто в Париже не трахается хуже него: как правило, женщин охватывает непреодолимое желание проверить, так ли оно на самом деле, и это вынуждает их быть к нему снисходительными.
– Ладно, раз вы считаете себя спецом в этих делах, бросает он небрежно, – посоветуйте пару тройку ударных фраз для начала знакомства. Ну, типа: Вы живете вместе с родителями?», «Девушка, где вы такие хорошенькие глазки достали?» и все такое.
– Это может мне очень пригодиться сегодня вечером – Я слегка потерял квалификацию.
– Дорогой мой, фразы не так важны! Главное – выражение лица. Есть, правда, вопросы, перед КОТОРЫМИ не может устоять ни одна женщина. Ну, например: «Мы с вами где‑то уже виделись?» Звучит банально, но успокаивающе. Или: «Вы, случайно, не топ‑модель?» – ведь никто и никогда в мире не упрекнет вас за комплимент. Но иногда успеха можно достичь и при помощи хамства. Так, фраза «Ну, у вас, девушка, и задница: вы мне весь проход загородили» может подействовать (разумеется, если у девушки не слишком пышные формы).
– Безумно интересно, – заявляет Марк, делая пометки на листочках «Post‑It». – А что вы думаете о чем‑нибудь типа: «У тебя сдачи с восьмисот франков одной бумажкой не будет?»
– Слишком абсурдно.
– А так: «Ты согласна, что у нас с тобой ничего не получится?»?
– Так говорят неудачники.
– А как насчет вот этой, моей коронной: «Мадемуазель, вы в рот берете?»?
– Рискованно. Девять шансов из десяти, что заработаете фонарь под глаз.
– Разумеется, но разве остающийся шанс не стоит того, чтобы рискнуть?
– Если посмотреть с этой точки зрения – конечно! Кто ничем не рискует, тот не пьет шампанское.
Марк только что соврал: на самом деле его любимая фраза для начала знакомства – следующая: «Мадемуазель, позвольте угостить вас лимонадом?» Столик Марка расположен не худшим образом – прямо рядом со столиком Жосса. Армада метрдотелей в белых куртках выносят на блюдах устриц‑жемчужниц. Забавный аттракцион: знай открывай себе раковины и смотри, что тебе выпало. То тут, то там раздаются возгласы:
–А в моей целые две жемчужины, посмотрите!
– А в моей почему ничего нет?
– Смотрите, смотрите, какая огромная, правда?
– Из нее вполне можно сделать кулон.
–Дорогая, ты лучше всех жемчужин на свете! Все это смахивало на крещенские развлечения: Марку кажется, что все они боб в куске пирога. Впрочем, ожерелья из бобов пока что не продают на Вандомской площади.
Ирэн де Казачок, британский модельер украинского происхождения, сплетничает с Фабом. Родилась 17 июня 1962 года в Ирландии, в Корке, ее любимый писатель – В.С.Найпол, обожает первый альбом группы «The Pogues». В университете у нее случился гомосексуальный роман с Дейрдре Малрони, капитаном женской сборной по регби. Ее старшего брата зовут Марк, и он принимает «мандракс». У нее было два выкидыша: в 1980‑м и год назад. Фаб слушает ее, качая головой. Каждый из них не понимает ни слова из того, что говорит другой, но между ними установилось полное взаимопонимание. В будущем, наверное, все разговоры будут похожи на этот диалог. Тогда, возможно, мы наконец все настроимся на одну волну. Ирэн: «Одежда должна оставаться неподвижной на body because if you наденете нечто в этом роде, это будет просто жуть, вы не сможете ощущать фактуpy, it's just too grungy you know. Oh my God: look at this pearl1, она просто огромная!!!»
Фаб: «Полный транс, Ир, без проблем, мисс, я в полном параллелограмме, однозначно, do you сталкивались с ментальным гипнозом? Я есть вектор пространства‑времени, мононуклеарный биохимик! We gonna do a mega‑fly in космос! May I call U Perle Harbor?»
На Ирэн – корсет, сплетенный из колючей проволоки и надетый поверх винилового нижнего белья. Последний писк моды. Марк пытается не упустить ни слова из этого исторического диалога, но Лулу снова отвлекает его:
– Ходят слухи, что вы подались в рекламу? – спрашивает она. – В таком случае, я разочарована.
– Увы, я лишен всякого воображения: занялся светской хроникой, хочу походить на Марчелло Мастроянни в «Сладкой жизни», а еще – редактирую рекламу и подражаю КЈрку Дугласу в «Сделке».
– …На самом деле, вы похожи на плохую копию Уильяма Херта.
– Благодарю за комплимент.
– Неужели вам не противно манипулировать массами? Творить эпоху пустоты? Участвовать во всей этой мерзости?
На эти вопросы нельзя ответить однозначно. Лулу не забыла свой май 1968‑го, когда она прикатила в «миникупере» в Латинский квартал и познала радости группового секса в театре «Одеон». С тех пор она тоскует по революционным корчам. Марк тоже, в некотором смысле. Он бы тоже хотел разрушить этот мир, вот только не знает, откуда начать.
– Ну, уж раз вы так настаиваете, мадам, позвольте мне объяснить вам мою теорию: я считаю необходимым участвовать во всем этом гигантском бардаке, потому что, сидя дома, мир не изменишь. Вместо того чтобы проклинать идущие мимо поезда, я предпочитаю сворачивать с маршрута самолеты. Вот и вся моя теория. Как ни крути, я работаю в зоне риска. Ощущаю себя инвестором, который вложил все свои денежки в металлургию.
– Это ничего не меняет, от вас я такого не ожидала…
– Лулу, можно, я открою вам один секрет? Вы угадали мое истинное призвание: я люблю разочаровывать людей. И стараюсь делать это как можно чаще. Только так я могу заставить их продолжать интересоваться моей особой. Помните, как в школе учителя писали вам в дневнике: «Не хватает прилежания»?
– 0‑ля‑ля!
– Я взял эту фразу в качестве девиза. Я мечтаю, чтобы всю жизнь люди говорили обо мне эти слова: «Не хватает прилежания». Нравиться – это так скучно. Постоянно раздражать окружающих – мерзко. Но разочаровывать их постоянно и прилежно – это завидный жребий. Разочарование – акт любви: оно Делает тебя преданным. «Ну, как там Марронье? И на сей раз нас разочарует?»
Марк вытирает капельку слюны, упавшую на щеку его собеседницы. Знаете, – продолжает он, – в нашей семье я был самым младшим. Я люблю во всем оказываться вторым. У меня к этому талант.
– Да, этого у вас не отнять.
Марк понимает, что попусту теряет время, болтая со старой дуэньей. Он замечает у нее на щеке бородавку – она замаскировала ее под черную мушку. Но разве бывают такие выпуклые мушки? Конечно если это настоящая муха! Таково нововведение Лулу Зибелин: родинка‑уродинка!
Ирэн прикуривает от пламени свечи. Марк поворачивается к ней. Он находит ее красивой, но все ее внимание поглощено одним только Фабом.
– But you must agree, – говорит она ему, – that мода не одинакова во Франции и в Англии. The британский народ любит все, что strange и original, very uncommon, you see, а французы, они не looking for яркие цвета и фантазия, isn't it так?
– OK, OK – отзывается Фаб, – это, конечно, не технодива, но есть же атомные бомбы в духе genre murder, и, если правильно разместишь сверхзвуковую куклу на крыше данс‑холла, то, скажу тебе, это все‑таки стиль на альфа и тета волнах, capito?
Из гигантских колонок звучит «Sex Machine» – песня, записанная еще до рождения Марка Марронье и под которую, возможно, люди будут плясать спустя много времени после его смерти.
Марк обозревает панораму вечеринки. Превратившись в перископ, он пытается засечь всех клевых телок и толстых коров. Он замечает Жереми Кокетта, драг‑дилера великих мира сего (лучшая коллекция визиток в городе), и Дональда Сульдираса, который обнимается с любовником на глазах у жены. Хардиссоны пришли на вечеринку со своим трехмесячным младенцем (еще не обрезанным). Чтобы рассмешить чадо, они поджигают петарду у него под носом. Барон фон Майнерхофф, бывший уборщик дамского туалета франкфуртского клуба «Sky Fantasy», юморит по‑немецки. Услужливые бармены трясут шейкерами, как в замедленной съемке. Люди проносятся мимо, не задерживаясь на одном месте. Трудно усидеть на месте, если жадно ждешь, когда что‑нибудь произойдет. Все вокруг такие красивые и такие веселые. Соланж Жюстерини, бывшая токсикоманка, ставшая звездой телесериала, протягивает свои длинные руки, как покорная водоросль. Все следы от уколов зажили. Талия – изящная, как у сильфиды, пожалуй, слишком тонкая. По скольким горнолыжным трассам она успела проехать с тех пор, как Марк в последний раз спал с ней?
В зале приглушают свет, но шум не стихает. Жосс Дюмулен запускает новый ремикс, в котором голос Имы Сумак и электронная музыка группы «Kraftwerk» наложены на стрекот провансальских сверчков. Ондин Кензак, прославленная фотографиня, вырядилась в тюлевое платье на голое тело, лицо ее покрыто зеленым такс‑ирои. Кто‑то разрисовал ей спину под зебру лаком для ногтей, если только это не естественный окрас.
Марк окружен толпой сверхженщин. Мода прославляет этих манекенщиц, ретушированных скальпелем пластического хирурга. Самые знаменитые позируют за столом Кристиана Лакруа. Марк любуется их фальшивыми грудями, чья форма следует моде сезона. Он уже потрогал: налитые силиконом сиськи, твердые, с огромными сосками. В тысячу раз лучше настоящих… Марк – вуайерист. Он любуется телами, сошедшими со страниц комиксов или выскочившими из порнографического paint‑box в человеческий рост. Эти создания – суть невесты современного Франкенштейна, синтетические секс‑символы в высоких лакированных ботфортах, кованых браслетах и собачьих ошейниках. Где‑то в Калифорнии какой‑то псих штампует их конвейерным методом. Марк пытается себе представить это заведение. Крыша – в форме женской груди, дверь – как устье влагалища, из которого каждую минуту появляется на свет по красотке. Он вытирает взмокший лоб носовым платком.
– Эй, Марко, еще не утомился укрощать вампирш? Это Фаб – он заметил вытаращенные глаза друга. Марк глотает устрицу целиком (вместе с жемчужиной).
– Припомни‑ка, Фаб, – кричит он в ответ. – Когда‑то и ты думал, что весь мир принадлежит тебе. Ты говорил: «Только нагибайся да собирай!» Помнишь? Скажи, когда ты перестал в это верить? Фаб, посмотри мне в глаза: ты еще помнишь времена, когда девушки ДЕЛАЛИ СТАВКИ на нас?
– Keep cool, man. Коллаген и удовольствие несовместимы.
– Ложь, архиложь! Поверь мне, это двенадцатое чудо света! Долой природу! Неужели тебе не нравятся эти киберженщины?
Это просто куклы Клауса Барби! – заявляет Фаб, вызвав улыбку Ирэн.
– По мне, так давно пора придумать пластические операции для мужчин, – бросает Лулу. – Ничего тут сложного нет. Можно начать, например, с подтяжки яичек для тех кто носит кальсоны в обтяжку. А что, недурная идея!
– No way, Жозе, – отвечает Фаб, – лично у меня все в порядке, no problemo!
– Вот именно! – восклицает Марк. – Она абсолютно права. Надо перелицевать все! Посмотрите хотя бы на баронессу Труффальдино – разве она не нуждается в липосукции? А вы, Ирэн, хотите увеличить объем сисек до ста двадцати сантиметров. '
– What did he say? – переспрашивает Ирэн. Марк наслаждается жизнью. Он многое бы отдал за то, чтобы хоть на несколько часов стать хорошенькой девушкой. Как это сладко – чувствовать такую власть над мужчинами… Взгляд его мечется из стороны в сторону: всюду есть на что положить глаз!
В чем тут дело: мир ли на самом деле прекрасен и Удивителен или просто наш Марк напился?
Жоссу Дюмулену с трудом, но удается держать ситуацию под контролем. От подобного сборища трудно ожидать дисциплинированности, но пока что пришедшие только разогреваются. Автор с меньшими стилистическими претензиями, чем ваш покорный слуга, назвал бы это «затишьем перед бурей». Миллиардеры‑импотенты осушают графины с вином, ожидая начала военных действий. Шестерки язвят по поводу своих хозяев. Никто не доедает угощения.
Марк решает подвергнуть соседей по столику своему любимому тесту Трех Зачем. Обычно никому не удается пройти через него. Теорема Трех Зачем проста – в ответе на третий подряд вопрос, начинающийся с «зачем?», каждый подвергшийся тестированию, в том или ином виде, вспоминает о смерти.
– Налью‑ка я себе еще вина, – говорит Лулу Зибелин.
– Зачем? – спрашивает Марк.
– Чтобы напиться.
– Зачем?
– Потому что– мне хочется повеселиться сегодня вечером, но, поскольку вокруг меня сплошные дебилы, мне это вряд ли удастся.
– Но зачем?
– Зачем веселиться? Потому что рано или поздно я сдохну, и тут уж будет не до веселья!
Первый кандидат, подвергшийся Тесту Трех Зачем, под аплодисменты жюри покидает сцену. Но, чтобы доказать научную теорему, требуется провести целый ряд экспериментов. И Марк поворачивается к Ирэн де Казачок.
– Я пашу, как лошадь, – говорит она.
– Зачем? – с улыбкой на лице спрашивает Марк.
– Well, чтобы заработать денег.
– Зачем?
– Get out of there! Есть хочется, that's all!
– Но зачем?
– Give me a break! Чтобы не отдать концы, my boy! Нечего и говорить, что Марк Марронье торжествует. Это абсолютно бессмысленный тест, но Марку нравится доказывать бесполезные теоремы, которые он придумывает, чтобы убить время. Плохо только, что он разозлил Ирэн, облегчив тем самым задачу Фабу. Что поделаешь: наука требует жертв.
– Марк, скажите, вон тот высокий господин с тростью, не Борис ли это Ельцин? – спрашивает Лулу.
– Вроде он! Что вы хотите, восточный блок потихоньку нас оккупирует.
– Тсс, он идет сюда!
Борис Ельцин одет сообразно своим представлениям о том, как должен выглядеть свежеиспеченный капиталист. Чрезвычайно overdressed (во фраке, взятом напрокат), он протягивает им руку с неуместной поспешностью – как Ясир Арафат Ицхаку Рабину. Он еще не усвоил, что в светской жизни – в отличие от голливудских вестернов – побеждает тот, кто стреляет последним. Его пухлая ладонь повисает в пустоте. Проникшись состраданием, Марк хватает ее и прикладывается к ней губами.
Добро пожаловать, Матушка Россия, в наш европейский луна‑парк! – восклицает он.
– Вы еще увидите, мы еще станем богаче вас, как только загоним по хоррррошей цене наши атомные бомбы вам, бедные наши вррррррраги! (Борис прилежно грассирует.) – Настанет день, и все мы наденем костюмы от Микки из органди!
– Да ради бога, лишь бы весело было!
– У меня есть подружка, – бормочет страшным шепотом Лулу, – уж такая расистка и антикоммунистка, что никогда не пила даже «Блэк рашн».
– Ха‑ха‑ха! – смеется Борис. – Возможно, теперрррь вы сумеете ее перрреубедить!
– Какая у вас великолепная трость, it's marvelous really, – говорит Ирэн.
– Однозначно, man, – бросает Фаб. – Палка – просто турбо‑niсе!
– Ну и дела! – горланит Марк. – Тут у нас не стол, а какая‑то всемирная деревня.
– Смотррррите, я набррррал тррринадцать жемчужин, – хвастается Борис Ельцин, демонстрируя портмоне, заполненное маленькими перламутровыми горошинами.
– Зачем? – внезапно осеняет Марка.
– Чтобы помнить об этой вечеррринке!
– Зачем?
– Как зачем? Чтобы рррасказывать потом о ней моим внукам.
– Но зачем?
– Ну, чтобы они вспоминали обо мне, когда я перейду в мир иной… – торжественно заявляет русский президент.
У Марка загораются глаза от внутреннего ликования. Подвиньтесь, Пифагор, Евклид и Ферма! Нобелевская премия в области математики – единственная награда, достойная уважения, – практически в кармане. Обслуживание на высшем уровне, им уже несут основное блюдо – седло ягненка под соусом из «Смартиз». Марк встает – ему нужно в сортир. Перед тем как выйти из‑за стола, он наклоняется к Лулу и шепчет ей на ухо:
– Поверьте, когда умираешь, хочешь отлить, это почти так же сладко, как кончить!
Марк окончательно понял, что вечеринка будет шикарной, увидев, как в дамском туалете девицы поправляют личики или нюхают коку (что, впрочем, почти одно и то же: кокаин – не более чем пудра для мозгов). Он пишет на листочке «Post‑It»: «Основные события двадцать первого века или развернутся в дамских комнатах, или не случатся вовсе».

22.00

Никогда мне не бывает так грустно, Как после хорошего обеда.
Поль Моран «Запасы нежности»

Возвращаясь, Марк натыкается на Клио – подружку Жосса Дюмулена. Она с трудом ковыляет вниз по лестнице, мешают ноги десятиметровой длины (за вычетом каблуков). Ее почти совершенное тело нещадно затянуто эластичным платьем из латекса.
– Мадемуазель, позвольте угостить вас лимонадом! – обращается к ней Марк, подставляя руку для опоры.
– Sorry?
– Донна, ты опоздала, – разъясняет Марк, – и мы тебя нака‑ажем!
– Oh yes please! – отвечает она, хлопая невероятной длины накладными ресницами. – lama naughty girl!
Она многозначительно жмет Марку руку.
– В наказание ты будешь ужинать за моим столом.
– Но… меня ждет Жосс…
– Приговор окончательный, обжалованию не подлежит! – изрекает Марк. И он волочет Клио за свой стол, схватив ее за очаровательное голое запястье.
Вернувшись к тарелке с блюдом из невинно убиенной овечки, Марк подвергается допросу с пристрастием.
– Ну что, – спрашивает ироничным тоном Лулу Зибелин, – готовитесь ко второй попытке?
– Ага, – кивает Марк. – Сам не знаю, что на меня нашло. Так называемая «французская литература» сегодня обладает примерно таким же весом, как театр Но. Зачем писать, если роман живет не дольше текста рекламного ролика макаронных изделий фирмы «Барилла»? Оглянитесь вокруг: фотографов здесь сегодня не меньше, чем звезд. Так вот, во Франции – та же хреновина с писателями: их примерно столько же, сколько читателей.
– Тогда к чему все это?
– А действительно… Я – писатель мертворожденный, порченный счастьем. Все мои поклонники живут вокруг станции метро «Мабийон». Плевать! Все, что мне требуется, – это чтобы когда‑нибудь меня вновь открыли – за границей, после смерти. В этом есть особый шик – понравиться заочно и посмертно. А может, наступит день, когда какая‑нибудь дама, вроде вас, лет через сто заинтересуется мной. «Второстепенный забытый автор конца прошлого века». Патрик Морьес в 2032 году напишет мое жизнеописание. Меня переиздадут. А читать будут престарелые эстеты‑педофилы. Тогда, только тогда станет ясно, что я творил не напрасно…
– Да ла‑адно вам! – в голосе Лулу звучит скепсис. – Не кокетничайте… Уверена, дело совсем в другом… Возможно, в красоте: Она манит вас: Вы ведь многие вещи находите красивыми?
Марк задумывается.
– Это правда, – говорит он после некоторой паузы. – Две самые прекрасные вещи в мире – это партия скрипок в песне «Stand by me» Бена Кинга и девушка в бикини с завязанными глазами.
Клио сидит на коленях у Марка. Несмотря на хрупкость, весит она прилично.
– Тебе еще не надоело быть подругой звезды? – спрашивает Марк. – Не хочешь перепихнуться со стулом?
– What? Она устремляет на него взгляд своих пустых глазок.
– Ну, понимаешь, раз уж ты сидишь на мне… если начнешь выходить в свет со своим стулом, им буду я… (Он машет рукой в воздухе.) Это, типа, шутка… Just kidding, forget it.
– This guy is weird, – говорит Ирэн, обращаясь к Клио. Юмор Марка не у всех пользуется успехом. Если так будет продолжаться, он усомнится в себе, что недопустимо, когда пытаешься кого‑нибудь соблазнить. Внезапно ему в голову приходит идея. Он засовывает руку в карман костюма, достает ту капсулу «эйфории», которую Жосс дал ему (на стр. 18), незаметно открывает ее и высыпает порошок в стакан водки «Оксиджен», который Клио тут же хватает со стола и осушает в один прием, не переставая что‑то оживленно обсуждать с Ирэн. Все прошло, как в кино! Марк потирает руки. Теперь остается только подождать, пока наркотик подействует. Да здравствуют кошечки‑наркошечки! Нет больше необходимости листать юмором, сорить деньгами, ужинать вдвоем при свечах: капсулу в рот – и сразу в койку!
В воздухе пахнет дорогими духами, алкогольными парами и потом высшего общества. Ее светлость принцесса Джузеппа ди Монтанеро протырилась в клуб без приглашения с помощью приятелей‑трансвеститов, надолго оттянувших на себя внимание портье. Повсюду – недоступные женщины, увешанные дорогущими драгоценностями. Некоторые из них, впрочем, мужчины. (Марк своими глазами видел характерную выпуклость под юбкой у дамы, которая припудривала носик – снаружи и изнутри! – в туалете.)
Жосс Дюмулен машет рукой своей невесте. Он мог бы встать, подойти к ней, обнять, сделать комплимент, предложить выпить. Но не встает, и не подходит, и не обнимает, и не делает комплимента, так что Клио допивает свой стакан в полном одиночестве. Добро пожаловать в двадцатый век! Тем временем Хардиссоны пичкают своего малыша печеночным паштетом, одинокие пиарщики все, как один, уставились в телеэкраны (нет зрелища печальнее, чем одинокий пресс‑секретарь), Али де Хиршенбергер, утонченный порнопродюсер, нежно хлещет по щекам свою жену, а она выглядит сибариткой даже на поводке. Плейбой Робер де Дакс изображает клоуна, стоя на стуле (любовник многих актрис‑депрессушек, он через месяц погибнет, катаясь на автодроме на машинке).
Эта ночь примиряет генеральных директоров‑президентов destroy и босяков в блейзерах. Завязываются романы между бродягами на отдыхе и представителями get‑society. Даже ссорятся все и то с нежностью! Все знакомятся друг с другом по двадцать шестому разу, но никто на это не жалуется. Вот уж, действительно, вечеринка, на которую собралась вся Европа!
– Интересно, что подают на десерт? – вопрошает Клио. – Надеюсь, не пирожное со смесью гашиша и слабительного. А то мне только этого не хватало!
Голос ее уже заметно изменился. Обычно наркотик, растворенный в питье, добирается до головного мозга где‑то за час. Конечно, если это не очень сильный наркотик!
– Все эти люди так поверхностны, – жалуется Клио. – Я бы хотела тебе столько всего рассказать, пить хочется ужасно, а ведь уже так поздно, да? Почему Жосс не поздоровался со мной?
Клио одновременно обуяли словесный понос и вселенская скорбь. Ее глаза наполняются слезами. «Да, это не входило в мои планы», – думает Марк.
– Вы, мужчины, все такие selfish! Rude! Паршивые мудаки!
– Совершенно верно, – подхватывает Лулу Зибелин, которую (вроде бы) ни о чем не спрашивали.
И Клио принимается рыдать на плече у Марка, а он, как последний подлец, пользуется этим: ласкает шею, ворошит волосы, шепчет нежности на ушко. Все хорошо, успокойся, я не такой, как все, совсем не такой… И вот долгожданная победа: Клио припадает губами к его губам. Из динамиков звучит «Amor, amor», и Марк тихонько подпевает, баюкая Клио на руках, как маленькую девочку, а маленькая крошка в ответ Размазывает тушь по его плечу. Пупсик все тяжелее наваливается на Марка, у заиньки сопли текут из носа, от птички разит, как от пепельницы.
– Amor, amor, – мурлыкает большая маленькая девочка. – Марк, будь душкой, сходи за Жоссом… Прошу тебя…
Победа уплывает из рук, напевая, но Марк старается относиться к этому философски. Клио одаряет его улыбкой, стирая тушь с его щек. Химическое соблазнение не бесконечно, да Марк и сам уже рад сбагрить с рук малышку. Жосс Дюмулен, главный катализатор и объединяющее начало разношерстного сборища, рыскает между столиками. Марк машет ему, подзывая. Как только Жосс подходит, Клио падает к нему в объятия с криком: «MY LOOVE!»
– Э‑э‑э… – блеет Марк, – твоя подружка слегка переутомилась…
– Подожди, что здесь происходит? – перебивает его Жосс. – Только не говори, что… Ты же не дал ей ту пилюльку «эйфории»!
– Я? С чего бы это? Почему ты так решил?
– Глупая мартышка, ты же клялась, что завяжешь! – вопит диджей. – В прошлый раз она чуть не сдохла от этого!
Жосс забрасывает Клио на плечо и несет в туалет, чтобы она проблевалась. Марк стойко хранит невинный вид, только вот ужасно потеет. Он жалеет, что не успел подвергнуть Клио тесту Трех Зачем. За его столиком все делают вид, что ничего не заметили. Лулу нарушает тягостное молчание.
– Скажу вам честно, Марк, ваша первая книга написана блестяще.
– Фу‑ты, ну‑ты! – стонет в ответ Марк. – Когда вам говорят, что ваша книга написана блестяще, это означает: ваша книга – полное дерьмо. Что она ужасна, что она написана плохо. А если человек заявляет: «Ваша книга просто великолепна!» – значит, он ее вообще не читал.
– Так что же вы хотите, чтобы вам говорили?
– Можете сказать мне, что я – top‑carton. Марк обожает «ловить комплименты», как говорят англичане. Если направляешь лесть в нужную тебе сторону, можно быть уверенным, что ничего не потребуют в ответ.
– Итак, – настаивает он, – скажите мне: «Марк, вы просто top‑carton!»
– Марк, вы – top‑carton!
– Лулу, по‑моему, я уже люблю вас! Как это вы там давеча ловко сформулировали: «Не будете ли вы столь любезны подвинуть ваш бескрайний зад, а то он весь проход загородил!».
– Ловко, хитрюга! Фаб обсуждает с Ирэн музыкальную программу вечера:
– Чутье, искренность, бассоматизм. Мне не особенно нравятся его миксы, но чувства реальности у Жосса не отнять.
Как раз в это мгновение музыка останавливается и с небес на подвесной платформе спускается оркестр из двадцати лабухов. Под гром аплодисментов Ондин Кензак играет на ударных: «Добрый вечер, перед вами группа „Дегенераторы“! Мы надеемся, что ваша дерьмовая вечеринка будет окончательно испорчена нашим присутствием и что вы все вскоре сдохнете». И тут же на ужинающих обрушивается лавина электродецибел. На заднем плане троица бэквокалисток вихляет бедрами.
Лулу Зибелин приходится кричать, чтобы быть услышанной. Марку надоела ее болтовня: чем больше журналистка говорит, тем меньше ему хочется слушать. Забавный парадокс: болтуны, как правило, остаются в одиночестве. Марк думает: «Самые блестящие фразы, сказанные мной за всю мою жизнь, я произнес про себя».
– ВЫ ЗНАЕТЕ ЭТУ ГРУППУ? – кричит Лулу.
– Что?
– Я СПРАШИВАЮ, ЗНАЕТЕ ЛИ ВЫ ЭТУ ГРУППУ!
– Перестань орать мне в ухо, старая блядь!
– ЧТО? ЧТО ВЫ СКАЗАЛИ?
– Я говорю, что целая куча народу вкалывала, чтобы этот кусок ягнятины попал к нам на стол. Сначала нужно было вырастить животное, потом доставить его на бойню, а там – убить ударом молотка по черепу. После этого ягненка разделали, и к оптовому торговцу пришел мясник, чтобы выбрать товар. Последним был закупщик из ресторана, который долго торговался с мясником и, в конце концов, получил что хотел! Сколько людей ишачили, чтобы я мог сейчас смаковать это блюдо? Пятьдесят? Сто? Кто они? Как их зовут? Кто мне ответит? Кто скажет, где они живут? Проводят отпуск в Альпийских предгорьях или ездят на Серебряный берег? Я хотел бы поблагодарить каждого из них персонально.
– ЧТО? Я НИЧЕГО НЕ СЛЫШУ! – кричит Лулу. Марк не слишком продвинулся. Соседка справа его презирает, а соседка слева – достала. К тому же он едва не отравил невесту хозяина дома. Может, вернуться домой, пока не поздно? Кстати, Клио лучше: она мирно спит на банкетке возле кабинки диджея. Рев музыки ее, кажется, не слишком беспокоит.
Начинается шутовское побоище. Крем с меренгами льется рекой. Соусы летают по воздуху. Слоеные пирожки со свистом проносятся по залу. Крем проливается на корзиночки, корзиночки ляпаются на диваны. Интересно, это пармезан воняет блевотиной или наоборот? Курица пахнет яйцом или яйцо – курицей?
– Все это черт знает что такое, – бурчит Марк, садясь. Несколько девственниц‑содомиток потихоньку полегоньку начинают свое стрип‑шоу. Роже Пейрефитт подносит клей