Это цитата сообщения galkapogonina Оригинальное сообщение

Воспоминания младшего брата Сергея Михалкова



http://www.sovmusic.ru/download.php?fname=napokhod
На походном привале

Описание: "...проплывали в небе тучи стороною и приветливо шумел сосновый бор..."
Пусть эта песня на вечную память великому писателю - Михаилу Андронову (Михаилу Михалкову).
Музыка: Леонид Бакалов Слова: Михаил Андронов(Михаил Михалков) Исполняет: Владимир Бунчиков и Владимир Нечаев

http://www.specnaz.ru/istoriya/276/
Оксана Ушакова
ГОЛЛИВУДУ ШТИРЛИЦЫ НЕ НУЖНЫ

[показать]

Во время Великой Отечественной он был разведчиком в тылу врага и скрывался под именами Карл Виценхаммер, Владимир Цвейс, Ганс Швальбе, Фридрих Люцендорф, Фридрих Доннер, Генрих Мюллер.
После войны писал стихи и очерки о тех страшных годах, но все свои литературные труды подписывал псевдонимом «Михаил Андронов», потому что его старший брат Сергей Михалков был очень известен и занимал пост Председателя Правления Союза писателей РСФСР.

Теперь Михаил МИХАЛКОВ не считает нужным прятаться за чужими именами и псевдонимами. Ему 80 лет, за долгую жизнь он повидал немало. Но и сейчас, рассказывая о войне, Михаил Владимирович не в силах сдержать дрожь в голосе.

- Михаил Владимирович, расскажите, как случилось, что в 1941 году восемнадцатилетний парнишка стал разведчиком в фашистском тылу?

- Во-первых, я с детства хорошо знал немецкий язык: моя бонна была немкой. В 40-м году я окончил спецшколу пограничных войск НКВД, где тоже изучал немецкий. Потом был послан в штаб 79 погранотряда на румынскую границу в город Измаил. Там и встретил первый день войны. Надо сказать, что за месяц до 22 июня наш командир Грачев, верно оценив политическую обстановку, эвакуировал в тыл всех жен и детей офицеров своего отряда, приказал подготовить доты и дзоты. Маршал Крылов в своих воспоминаниях написал, что единственное войсковое соединение, которое в начале войны сражалось на вражеской территории, – это был наш 79-й погранотряд.

Когда началось отступление, некоторые подразделения нашего отряда пошли на Кавказ, один батальон был направлен в Москву (там формировалась дивизия из пограничников и чекистов), а меня с двумя сослуживцами отправили в Киев в особый отдел генерал-полковника Михаила Кирпоноса.

В сентябре 1941 года войска Кирпоноса попали в окружение, мне с группой бойцов удалось вырваться из вражеских тисков. До сих пор перед глазами стоит страшная картина отступления: дороги заполнены нескончаемыми колоннами беженцев. Кто – в повозках, кто – верхом, большинство бредет пешком, многие разуты. Гремят привязанные к чемоданам и ящикам кастрюли с чайниками. Кругом разбомбленные села, кое-где догорают дома. Согбенные старухи провожают нас, военных, печальными взглядами: то ли жалеют, то ли осуждают… Я попал в штаб 224-ой стрелковой дивизии, и по ночам ходил в разведку, выясняя расположение вражеских сил.

Как-то раз двигался по направлению к городу Николаев. На рассвете заметил в поле стог сена, решил там прилечь и передохнуть. Приземлился на чей-то сапог. Из-под стога выбрался грузин в немецкой фуфайке, за ним второй – белобрысый парень. Не успели мы и словом перемолвиться, как вдруг над нами, словно из-под земли, вырос немец верхом на лошади. Указывая дулом автомата дорогу, верховой погнал нас троих к дому, над крышей которого развивался фашистский флаг. Там нас обыскали, и старший офицер небрежно бросил фельдфебелю: «Расстрелять». Помню, ведут нас два фашиста по пустынной улице. Миновав село, выходим на картофельное поле. Один немец очерчивает палкой продолговатый квадрат, другой передает нам лопаты. Мы начинаем рыть землю. Каратели стоят в трех шагах от нас и с холодным равнодушием наблюдают, как мы роем себе могилу, выбрасывая комья земли вместе с картофелинами. Ах, до чего крупна была эта украинская картошка! Немцы чуть отошли от нас в сторону, закуривают. В этот момент грузин с лопатой наперевес одним прыжком вылетает из ямы. Я выскакиваю вслед за ним. И мы оба со всего маху оглоушиваем карателей лопатами, потом бьем еще раз, и все трое разбегаемся в разные стороны.

Потом пять ночей, обходя немецкие посты, я пытался догнать наши отступающие части. В одном из сел зашел в крайний дом, чтобы попроситься на ночлег, и напоролся на фашистов. Они меня схватили и вскоре под конвоем с такими же «скитальцами», как я, отправили в лагерь в небольшом городке Александрия Кировоградской области. Надо сказать, что я три раза попадал в фашистские лагеря, и трижды оттуда бежал.

- Получается, вы волей случая оказались в тылу врага, тогда каким же образом вам удалось проникнуть в фашистскую армию? Знание языка – это важное, но не главное условие, надо же знать менталитет нации, их воинскую субординацию, да и всякие житейские вещи: жаргон, анекдоты…

- Все это я постигал постепенно. После побега из лагеря меня укрывала семья Люси Цвейс. Люся выправила мне документы на имя своего мужа Владимира Цвейса. Благодаря этому я начал работать переводчиком у немца Шварца на бирже труда в Днепропетровске. На первом этаже биржи проводилась регистрация всего населения, а также работала медкомиссия – отбирала людей для отправки в Германию на каторжные работы. Здесь же сновали полицаи-хапуги. Утром они ловили в городе детей, приводили их сюда, запирали, а вечером отпускали домой, требуя с родителей выкуп: часы, сапоги, сало. С первого же дня работы на бирже я стал читать немецкие газеты, пополняя мой лексикон военной терминологией и замысловатыми цитатами из речей Гитлера и Геббельса. Одновременно я собирал сведения о немцах и их прислужниках, которые передавал одному из местных подпольщиков по фамилии Хромов. А также по заданию подполья выносил с биржи чистые регистрационные бланки, подписанные военным комендантом.

А эсэсовский жаргон и немецкие карточные игры выучил, когда второй раз попал в александрийский лагерь. Чтобы лучше понять немцев, в лагере я постарался устроиться в госпиталь помощником санитара. Мне пришлось обслуживать две палаты высшего комсостава Вермахта, там были и гестаповцы, и каратели зондеркоманд, и венгерские генералы, и шпионы Отто Скорцени (с которым я, кстати, потом познакомился в Венгрии на одном из закрытых раутов). Правда, я – военнопленный – не имел права заходить в палаты. Мое место было в туалете. Следивший за мной санитар Пауль выносил мне из палат больничные судна и утки, которые я мыл и ставил под дверь палат. Так было в будни, а по выходным, когда в госпитале не было главврача, меня сами офицеры звали в палату. Я им был нужен для игры в «скат» – разновидность преферанса. Например, не было у офицера руки, я держал ему карты, а он вытаскивал здоровой рукой карту и клал ее на стол… Что касается главврача, то он был великолепным хирургом и жестоким садистом. Почему-то этот работник службы милосердия взял на себя миссию карателя. Его боялись санитары, и недолюбливали немецкие офицеры. Что уж говорить о пленных!

Как-то раз у раненого немецкого полковника пропало оружие. «Кто из вас похитил пистолет? – кричал на нашу бригаду главный хирург, – Даю вам сроку – одну ночь. К утру оружие должно быть возвращено». Всю ночь мы не спали, допытывались друг у друга: кто мог украсть оружие. Все было безрезультатно. Утром пришел главврач, узнал, что похититель не найден, и приказал: «Три дня взаперти и без еды. Если и на четвертый день оружие не будет найдено – расстрел». Спустя три дня виновного среди нас опять не обнаружилось. На четвертый день нас вывели во двор. Возле сарая стояла машина с фашистской эмблемой – череп и кости. Рядом с машиной взвод карателей. «Приказываю выйти из строя первому, десятому, двадцатому (я был девятнадцатым), тридцатому, сороковому! – гаркнул хирург – Эти пятеро будут через час расстреляны». Каратели затолкали наших товарищей в машину и увезли. А на следующий день мы узнали, что пистолет нашли в сапоге того самого полковника. Он, видимо, случайно смахнул его с кровати или стула, ворочаясь в ночном бреду.

Весной 1942 года наш лагерь из Александрии перевели в Днепродзержинск. Я мечтал только об одном – о побеге. Но бежать было нельзя – за каждого беглеца фашисты расстреливали десятерых пленных. Значит, надо было убегать всей бригадой – 45 человек. Массовый побег в течении года готовили трое – я сам, связанный с местным подпольем Цвинтарный и сотрудник Кишиневского НКВД Бойко. Это был год битвы за Сталинград. В наш госпиталь прибывало много раненных фашистов. Меня и еще десятерых отправляли разгружать машины с ранеными и мертвыми. Я незаметно обыскивал их, забирая деньги и оружие. Когда попадали обратно в зону, прятали то и другое, потом оружие вместе с мусором в город вынес один из подпольщиков. Одновременно мы делали лаз. Одна из дверей нашего здания была закрыта на замок и заставлена огромным тяжелым ящиком с песком. Замок со стороны улицы сломали подпольщики, а ящик от песка должен был освободить Коля-ленинградец, который убирал двор. Когда приглядывавший за ним немец куда-нибудь отлучался, Коля быстро открывал ящик, набирал ведро песка и рассыпал его по двору. В день побега ящик уже можно было отодвинуть. Цвинтарный поручил мне подготовить нашу бригаду к побегу. Каждый должен был договориться с одним из вольнонаемных, приходивших на работу в лагерь, чтобы тот спрятал беглеца. Меня пообещала приютить Маруся Дудник, работавшая на кухни госпиталя.

Настал день и час побега. Надсмотрщика Пауля не было рядом, я швырнул в сторону носилки, опрометью бросился к шкафу, где висело оружие немецких санитаров: хотел взять пистолет. Взломал стамеской шкаф – оружия нет. Хватаю пояс со штыком, мчусь в хлеборезку и на глазах у перепуганных вольнонаемных девушек и пожилой немки выхватываю из корзины круг копченой колбасы, запихиваю добычу за пазуху и мчусь в «зал пленных». Вижу здесь необычную сцену: один натягивает на себя немецкую форму, другой достает нож, третий набивает чем-то вещмешок. Быстро вытаскиваю из-под матраца припрятанную накануне новую немецкую шинель, пилотку. Стремглав бегу вниз. Замечаю, что дверь уже открыта, значит, кто-то уже убежал. На ходу надеваю шинель, пилотку и пояс со штыком.

И вот я на улице Днепродзержинска. Шагаю к Марусе: там я спрячусь, оттуда меня заберет подпольный связной. Когда я поднялся на второй этаж, нажал кнопку звонка, то услышал немецкую речь. Дверь открыл пьяный офицер, я ему козырнул и спросил: «Здесь проживает вольнонаемная Дудник, которая третий день не является на работу в госпиталь?». Он меня пропустил внутрь. А там второй офицер. Я встал по стойке смирно: «Разрешите пройти?» Он махнул головой. Захожу в смежную комнату, там стоит бледная испуганная Маруся, говорит: «В каждом доме немцы. Давай отвезу тебя в деревню к отцу». Но я решил не покидать город, а связаться с подпольем. Вот только как? Иду по городу, козыряю немецким офицерам, иду, и мне легко, словно не было ни лагеря, ни тухлой баланды, ни колючей проволоки, ни злобных окриков часовых. Вот только идти мне некуда…

- А к своим через фронт пробраться не пробовали?

- Пробовал неоднократно. Первый раз такая попытка закончилась концлагерем в Днепропетровске. Я тогда пытался перебраться через Днепр, чтобы пойти в Харьков к нашим. Совсем незнакомый старик-рыбак дал мне свою лодку-плоскодонку. И едва я отчалил, как меня поймали два патрульных. Пришлось выдать себя за ученика 10 класса, который приехал из Пятигорска к бабушке, но та умерла, а ее дом разбомбили. На меня одели тюремную полосатую форму и бросили в грязный, душный 3-ий блок лагеря.

Второй раз перебирался через Днепр уже зимой. Немцы во многих местах взорвали лед, чтобы затруднить переправу. На реке всюду полыньи, наполненные битым льдом. Когда прошел парный немецкий патруль, начинаю ползти по замерзшему Днепру. Кругом плотный туман. Старался упираться локтями, чтобы не отморозить руки. В середине пути встаю и иду в полный рост, под ногами вдруг начинает хлюпать вода, а под ней – лед. Скольжу, падаю – и так несколько раз. Устоять на ногах невозможно – снова ползу. Ледяная вода обжигает руки. Полз крайне медленно, все время пробуя под собой лед – не попасть бы в полынью. Но вот воды становится меньше, и наконец – снег. Это берег. Одежда на ветру покрывается ледяной коркой, трещит при каждом движении. С трудом добрался до деревни. Постучался в крайнюю хату. Разбуженная старушка обомлела, увидев заледеневшего человека. Она принесла самогон, дала табаку, растопила печь, а пока я спал, высушила одежду и собрала в дорогу мешочек с ржаными лепешками. От той деревни я прошел на север километров сто, а может, и больше. Везде виднелись результаты жестоких боев: сожженные дома, разбитая техника, запорошенные снегом трупы солдат. А фронт был где-то очень далеко, кругом одни враги.

- За все время ваших скитаний, какой момент вам кажется самым жутким?

- Очень сложный вопрос… Всю войну, которую я провел во вражеском тылу, находился на острие ножа и в любую секунду мог погибнуть. Но были моменты, когда я заглядывал смерти в лицо.

Это было в Кировоградской зоне. Там я заболел горячкой и очень ослаб. Мне сказали, что если заплатить немцам-барахольщикам, то они помогут попасть в лазарет. Я отдал все свои деньги какому-то худому немцу, который сочувственно сказал: «Болен? Будэш лазарэт!». Он привел меня к какому-то бараку, открыл дверь и тычком запихнул меня туда. С внешней стороны щелкнула задвижка. Я оказался в аду: барак был до отказа набит людьми. Женщины, старики, дети стоят, прижавшись вплотную друг к другу. В те кровавые дни 1941 года немцы в Кировограде и его окрестностях собирали и расстреливали еврейское население. Ничего не скажешь, немцы-барахольщики хорошо «пристроили» меня в «лазарет».

На утро следующего дня к сараю подкатил грузовик с брезентовым верхом. Нас погрузили в него. И вот я вместе с женщинами, детьми и стариками стою около рва, длинного, широкого, сплошь заваленного трупами. А машины все прибывают. Обреченных уже человек восемьсот. Слева и справа – танкетки с жерлами спаренных пулеметов. Рядом с ними рота карателей, убийцы стоят молча с автоматами наперевес. Как только прозвучала команда: «Огонь!», мои ноги подкосились, и я в полуобморочном состоянии упал на самый край обрыва. Крики, стоны, ругань, молитвы, стрельба из крупнокалиберных пулеметов, автоматные очереди – все слилось в один истошный смертельный вопль. На меня упало несколько трупов. После первой «свинцовой обработки» началась вторая. Сначала по груде простреленных тел двинулась рота карателей: они добивали живых. Потом с противоположной стороны двинулась новая волна убийц. И наступила тишина. Только изредка доносились приглушенные стоны и отдельные пистолетные выстрелы.

Спасло чудо: при первой «обработке» вся толща тел не была прострелена, в при второй – не было разгона пулям: они застревали в первой же жертве. Это спасло мне жизнь. Меня даже не ранило. Зазвучали команды, и каратели стали бросать трупы в ров. Дошла очередь и до меня. Я замер, не дышу. Тащили за ноги, лицом по траве. Потом полетел вниз. Меня заваливают трупами, дышать все труднее, груз все прибавляется, сплющиваются ребра. Шевелиться очень трудно, руки то упирались в чьи-то головы, то ощущали чью-то теплую липкую кровь. Я был жив, один среди тысяч мертвых. Когда я это понял, то напряг последние силы, подпер руками грудь и попытался пролезть между мертвыми телами к краю обрыва. Сил не хватило, я потерял сознание. Очнулся глубокой ночью. Сначала не мог понять: где я, что со мной. Я не мог шевельнуть ни одним суставом. Но жажда жизни заставила меня карабкаться навстречу спасительному воздуху. И вот первый целебный глоток кислорода. В голове все зашумело, загудело, кровь застучала в висках. Я сел на краю обрыва, ноги были ватными. Еле пришел в себя, отдышался. Луна озаряла страшное зрелище. Вдали я заметил тень человека, видимо, такого же счастливца, как и я. Быстро перебрался на противоположную сторону рва, хотел бежать, но не мог, падал и полз, сам не зная куда.

Через несколько дней попал уже в александрийский лагерь. И там опять оказался на грани жизни и смерти. Как-то я и еще несколько заключенных убирали двор, сгребали в кучи снег. Едва конвоир отошел, как мы присели на лавку отдохнуть. Вдруг к нам подскочил разъяренный офицер, принялся отпускать нам оплеухи. Потом крикнул конвоиру: «Выдать им лопаты, пусть роют яму за кузницей, Там их расстрелять, как собак!» И опять ведут на расстрел. Опять равнодушные конвоиры. Роем мерзлую землю. Острая боль от пузырей на ладонях заставляет осознать безвыходность положения. Куда будут стрелять: в голову или в спину? И тут я первый раз в жизни почувствовал животный страх. Руки перестали слушаться, окостенели суставы, холодный пот стекал по лицу. Вот я еще жив, но уже стою в своей могиле, и сейчас эти комья земли навалятся на меня. И вдруг слышу: «Вылезайте на обед!» Я едва выбрался. Есть не мог – спазмы сдавливали горло. Почему нас тогда помиловали – не знаю. После обеда снова работали – таскали доски. А в яме, вырытой нами, я видел потом кухонный мусор. С тех пор как увижу отбросы – консервные банки, картофельные очистки, испытываю тошнотворное чувство беспомощности и обреченности.

- А как же вы затесались в немецкие ряды?

- Когда шел в Харьков, попал в часть капитана Берша – командира штабной роты танковой дивизии «Великая Германия». Рассказал ему придуманную легенду: якобы я ученик 10 класса, по происхождению немец, меня отправили на лето к бабушке в Брест. Когда город захватила 101 немецкая дивизия (об этом я узнал еще в госпитале), то я доставал продукты для их обоза. Берш мне поверил и поручил снабжать его часть провиантом. Я ездил по деревням, менял у местных жителей немецкий бензин на яйца (Берш был гурманом и обожал яичный ликер, для которого требовались желтки 20-ти яиц), а попутно занимался советской пропагандой: говорил о зверствах фашистов в концлагерях, о массовом угоне населения в германское рабство, иногда предупреждал людей о приближении отрядов карателей.

Танковая дивизия «Великая Германия» отступала на запад. У меня были другие планы. Поэтому на границе Румынии и Венгрии я покинул обоз. Спрыгнул в Карпатах, где надеялся найти партизан. Однако мои расчеты не оправдались – за пять месяцев в горах партизанский отряд я так и не нашел.

Зато, попав в Будапешт, я познакомился с миллионером из Женевы (ему я представился сыном директора крупного берлинского концерна), который вознамерился женить на мне свою дочь. Благодаря ему, я побывал в Швейцарии, потом в Турции, но главной целью всех этих поездок была Латвия. Я стремился на восток. В латышских лесах я организовал группу сопротивления. Мы уничтожали фашистов, отвоевывали обозы с продуктами и боеприпасами, в которых очень нуждались. Однажды я убил немецкого капитана, взял его форму и оружие – это обмундирование помогало мне искать «окно» для перехода фронта. Верхом я объезжал вражеские части и выяснял их расположение. Но как-то раз у меня потребовали документы, которых, естественно, не было. Меня арестовали как дезертира. До выяснения личности посадили в сарай, где было еще несколько арестованных, среди которых русский парень Григорий. Я попросил его помочь мне выбраться из сарая. Он очень удивился, услышав от человека в немецкой форме русскую речь, но в помощи не отказал. В три часа ночи, когда часовой уснул, я взобрался на плечи Григория, а тот медленно выпихнул меня наружу. Падаю без шума, плашмя, как мешок. Удар о землю – теряю сознание. Очнулся. Лежу на каменных плитах. Я медленно поднимаю голову, сознание мутится. Страшная боль в шее. Тихо, чтобы не разбудить часового, переворачиваюсь на живот, с трудом встаю на колени. Изо рта и носа бежит кровь. Встаю на ноги, и как лунатик, вытянув руку для равновесия, отхожу от сарая. Как я сумел подняться, до сих пор понять не могу. Наверно, неистребимая жажда жизни, как тогда из «рва смерти», подняла меня с земли. Добрался до каменной изгороди какого-то дома, со страшной болью в затылке перебрался через нее. Помню, как хозяин-латыш резал ножницами рукав немецкого кителя. Рука была сломана, на вспухшем локте – синее пятно. Я показал старику жестами, что мне грозит расстрел. Он закивал головой: понял, что я бежал из полевой жандармерии.

Очнулся я от запаха нашатыря, меня положили на носилки и отнесли в операционную. Второй раз очнулся в палате: весь в гипсовых накладках, шинах, бинтах. Кроме сломанной руки, у меня были сдвинуты шейные позвонки и костные осколки в тканях. Меня принимают за немецкого офицера, и я все время боюсь в бреду заговорить по-русски.

Потом меня вместе с ранеными отправляют на теплоходе «Герман Геринг» в Кенигсберг. Только после войны, приехав в командировку в Калининград, узнал от одного офицера морского флота, что Герой Советского Союза Николай Лунин на своей подводной лодке «К-21» той осенью 1944 года топил фашистские корабли. Но когда заметил в перископ наш теплоход, у него уже не осталось ни одной торпеды. Вот почему «Герман Геринг» смог проскочить мимо нашего морского заслона. После выписки из госпиталя мне дали настоящие документы офицера СС на имя Генриха Мюллера (так я представился в госпитале). С этими бумагами я сел в полупустой поезд, идущий на восток.

- Почти все военные годы войны вы стремились в расположение советских войск, и как же вас встретили соотечественники?

- Я перешел фронт под Познанью. Сначала меня сразу, без разбору хотели расстрелять. Потом отвели в штаб на допрос. От волнения я не мог говорить по-русски, полковник допрашивал меня по-немецки и переводит мои ответы генералу. Генерал внимательно слушает сведения о фашистском познаньском гарнизоне, уточняет детали об укрепрайоне, о вооружении противника. Потом меня посадили в яму в наручниках и кандалах. Там я провел две недели, пока не была установлена моя личность – из Москвы пришли документы, подтверждающие, что я закончил разведшколу НКВД, что я брат автора советского гимна Сергея Михалкова.

На допросе у начальника СМЕРШа 8-ой гвардейской армии генерала Григория Виткова рассказал о танковых дивизиях СС «Великая Германия» и «Мертвая голова», о Швейцарии и Турции, о патриотической борьбе советских людей в Днепропетровске, Днепродзержинске, на территории Румынии и Латвии. Вилков внимательно меня выслушал и предложил работать у него переводчиком. Я помогал допрашивать крупных немецких чинов. А потом на самолете меня отправили в Москву, я летел вместе с пленными фашистскими генералами. Среди них был и царский генерал Краснов с внуком, одетым в форму майора немецкой армии. В столице работал на Лубянке, выполнял приказы Берии и Абакумова. Обычно меня подсаживали в тюремную камеру к гитлеровцам, которые себя выдавали за летчиков или танкистов. Я их раскалывал, изобличая шпионов и гестаповцев.

И вдруг меня неожиданно, без объяснений причин, по приказу того же Берии арестовывают и отправляют в Лефортовскую тюрьму. Там я провел четыре долгих года.

В камере-одиночке всегда горел свет, поэтому я никогда не знал, какое сейчас время суток. Наверху под потолком было небольшое зарешеченное окно под козырьком. Небо видно не было. Рядом с дверью параша с крестообразной металлической пластинкой и дыркой посередине. Сесть на парашу можно, но с опаской. Едва услышишь стук – сразу вставай, не то – карцер. В карцере я побывал: неделю провел на голом цементном полу, питаясь хлебом и водой. А в камере присесть было не на что: ни табуретки, ни кровати. Словом, стой или ходи. Со временем стали отекать ноги, если долго стою на месте. Поэтому надо ходить, ходить и ходить, как маятник: семь шагов к двери, семь шагов обратно к стене. Я отшагал, наверное, сотни тысяч километров в этой одиночной камере. Раз в сутки всего лишь на час меня выводили на прогулку, и в тюремном дворике я тоже ходил. Вечером в камере появлялся дежурный и освобождал прикрепленную к стене доску – на ней мне положено спать. Доска держалась на двух цепях в наклонном положении. Это тоже один из методов пытки. Дежурный молча вносил из коридора табуретку. Я становился на нее и залезал на доску. Чтобы не упасть, обе ноги цеплял за цепь. Под верхнюю цепь пролезал всем туловищем. Так я устраивался на ночь. Доска коротка для моего роста, поэтому часть туловища, шея и голова были в висячем положении. Устав от вечной ходьбы, всегда сразу засыпал. Ночью ноги сами освобождались от цепи, свешивались вниз. Я повисал на верхней цепи и мгновенно просыпался. Чаще всего верхняя цепь меня удерживала, но случалось, что я падал на цементный пол и разбивался. Синяки и ссадины врач молча обрабатывал и уходил. Раз в полгода меня вызывал к себе следователь и требовал подписать протокол, в котором написано, что я – диверсант, подготовленный для заброса в советский тыл. Я отказывался и снова отправлялся в одиночку.

Все это время никто из моих родных ничего обо мне не знал. А я не знал, что в 43-м году умерла мама. Наконец, о моем заключении узнал старший брат. Он позвонил Берии, но тот не стал с ним разговаривать. Тогда Сергей вместе с двумя генералами НКВД пришел в Лефортово, чтобы передать мне продукты. Передачу не приняли: Берия запретил.

Потом меня отправили по этапу на Дальний Восток, затем была Матросская тишина, Бутырка, еще три лагеря и пять лет ссылки. Я не имел права находиться в Москве, поэтому жил то в Ставрополе, то в Пятигорске, то в Тамбове, то в Рязани.

В 1953 году после смерти Сталина меня вызвали в КГБ и попросили написать книгу о моей военной судьбе, считая, что она поможет воспитывать в молодежи патриотизм. Я написал автобиографическую повесть «В лабиринтах смертельного риска», Константин Симонов и Борис Полевой дали положительные рецензии. Однако мою книгу положили на полку, где она пылился 40 лет. В 1956 году я был реабилитирован и награжден Орденом славы. Мне разрешили прописаться в Москве. Я стал работать в Политуправлении КГБ. Помня о написанной когда-то повести, побывал в больнице у умирающего Андропова, который дал санкцию на ее издание.

Теперь ежегодно в свет выходят мои книги, в прошлом году издал целых семь. Кроме литературного труда читаю лекции на тему «Разведка и контрразведка» для спецназа, в разведшколах, в пограничных академиях, в Домах офицера.

Что касается книги «В лабиринтах смертельного риска», то после того как генерал Струнин – начальник пресс-бюро КГБ – дал резолюцию, что в повести не содержится фактов, касающихся деятельности Госбезопасности (оставлена была только фабула: мое движение по войне, а вся разведработа отошла в тень), я вывез рукопись за рубеж. Там ее издали на немецком и французском языках. В России впервые эта книга вышла в 1991 году, я за свой счет издал 5 тысяч экземпляров.

Мои племянники Никита Михалков и Андрон Кончаловский хотят снять по повести сериал. Для сценариста я записал более 20 кассет воспоминаний о войне, не вошедших в книгу. Сериал должен делать Голливуд, но для этого нужно вложить в кинопроцесс 50–70 миллионов долларов. Когда начнется производство фильма – неизвестно, ведь Голливуду Штирлицы не нужны…