[270x202]
19 февраля в селе Белый Ключ Ульяновской области открыт памятник российскому императору Александру II. Событие приурочено к 150-летию отмены крепостного права. Интересное дополнение к уже имеющемуся на главном кладбище страны - мемориалу в Москве на Красной площади - трупнице с телом Ульянова-Ленина, к многим улицам российских городов, названным в честь матёрых уголовников и налётчиков (революционеров), к памятникам Столыпину и Колчаку, Степану Разину и Чапаю. Триумф абсурда или становление какой-то новой синтетической культуры, удачно вмещающей в себя прославление погромщиков, живодёров, убийц, реформаторов, гуманистов, благоустроителей?

[показать]
Александр II призывает московских дворян приступить к освобождению крестьянства. 1857. Гравюра. Начало 1880-х гг.
Именно 19 февраля по старому стилю Александр II подписал манифест об освобождении крестьян. Во время его правления в России также появились суд присяжных, местное самоуправление и земские школы.
Памятник царю-освободителю и реформатору в Ульяновской области является повторением оригинала, утраченного в 1917 году. Первый памятник был установлен в 1898 году на средства крестьян Карсунского уезда Симбирской губернии. Они собрали для этого более 3000 рублей. Это был их знак благодарности царю-освободителю, который положил конец крепостному праву. Статуя императора была выполнена петербургским архитектором Робертом Марфельдом. Это был один из первых значительных памятников Александру II в России, объясняет ульяновский краевед Иван Сивопляс:

– Александр II пользовался большой популярностью за отмену крепостного права. Гибель наложила на него ореол царя-мученика, народ относился к нему с пиететом и всячески пытался увековечить память императора. Люди ставили часовни, заказывали иконы – рисовали даже иконы с сюжетом гибели императора. Памятники Александру II устанавливались повсеместно.
[показать]
Кустодиев Борис Михайлович. "Чтение манифеста (Освобождение крестьян)", 1907 г.
После Февральской революции 1917 года статую императора сняли с постамента и увезли в неизвестном направлении. А в 1960-х годах был разрушен и мраморный постамент, несмотря на то, что объект относился к памятникам культурного наследия и охранялся государством. Монумент в селе Большой Ключ восстановлен по инициативе комитета по культурному наследию Ульяновской области. Рассказывает председатель комитета Шарпудин Хаутиев:

– На наше счастье пьедестал был не уничтожен, а только сброшен и закопан в земле в поселке Белый Ключ. Были различные версии, где закопали. Повезло, что в прошлом году на глубине 3 метров пьедестал все-таки нашли и достали. Его перевезли, почистили, отшлифовали и восстановили. Для этого потребовались большие усилия, например, часть мраморной чаши из архитектурной композиции обнаружили дома у одного жителя Сурского района.

По словам Хаутиева, монумент царю-освободителю был восстановлен на добровольные пожертвования предприятий и частных лиц. Московский скульптор Денис Стритович по сохранившемуся рисунку бесплатно сделал копию статуи императора, которая будет стоять на подлинном пьедестале. Хаутиев говорит, что это, скорее всего, первый в провинции памятник Александру II, установленный в наши дни. Монументы царю-реформатору ранее были установлены в Москве и Санкт-Петербурге.

Московский историк, редактор журнала "Вокруг света" Никита Соколов считает, что в отличие от петровских реформы Александра II были подлинной модернизацией страны: они проводились "с доверием к народу", а уставная грамота, где оговаривались условия наделения крестьян землей, была одной из первых форм общественного договора. За 20 лет реформ страна поменяла облик, а всеобщий военный призыв 1874 года показал, что среди призывников было до 90% грамотных. Профессор Ульяновского госуниверситета, историк Дмитрий Точеный так говорит о значении Александровских реформ для России:

– Среди историков проводят опрос – кого бы вы поставили на 1 место по преобразующей деятельности. Историки ставят на 1 место Александра II. Это были гуманные реформы, забота о человеке. При нем люди не погибали как при Петре и Сталине. Это был человек очаровательный. Слова Ключевского: "в истории России не было и не будет более полезного акта".

Александр II дважды лично бывал в Симбирске – это историческое название Ульяновска, первый раз еще будучи наследником трона в сопровождении своего наставника, поэта Василия Жуковского. Консервативное симбирское дворянство не могло простить царю отмены крепостного права. Поэтому в самом Симбирске большой памятник царю-освободителю по проекту известного скульптора Опекушина появился только в 1916 году, по инициативе тогдашнего губернатора Александра Ключарева. Монумент даже не успели официально открыть, как наступили события февраля 1917 года, потом октябрьская революция. Статую демонтировали и, скорее всего, она пошла на переплавку. http://www.svobodanews.ru/content/article/2314356.html

Материалы по теме:

Нам не повезло с народом?

Стали ли свободными людьми потомки тех, кто были рабами? И тех, кто ими владел? Заметки об особенностях политической истории России.

Все обсуждают: Медведев или Путин выдвинется в президенты в 2012 году? И никто не говорит о тех, кто будет голосовать. Словно заранее понятно, за кого народ проголосует. И вправду понятно — за того, кого ему предложат, то есть за Путина или за Медведева.

А почему не за другого? И вовсе дело не в том, что «альтернативного кандидата трудно раскрутить». Оставшийся в России народ сам не даёт себе труда подумать, за кого нужно голосовать. А власть только поощряет такой подход к выборам.

Отмена выборов губернаторов раздразнила общество. Но разве выборы с каждым разом становились всё честнее и демократичнее? И с каждым разом в них участвует всё больше достойных граждан? И избираются всё более достойные претенденты? И суды стоят на страже закона и прав избирателей, отбивая охоту подкупать и давить? А раз не так, то зачем называть это демократическими выборами?

Пресса, которая первая видела, в какую мерзость превратились выборы, стала защищать принцип, а не целесообразность.

Уж пресса должна понимать, что сознательно и обдуманно своим правом голосовать пользуется в России только 40—50 тыс. человек. Больше? А сколько подписчиков и читателей серьёзных газет? Девять десятых жителей вновь граждански неграмотны.

Смертельные демократические принципы

Нас бросили в демократию. Как слепых щенков в помойное ведро. Те, кто не утонул, нахлебались помоев. Это одно. С другой стороны, можно разве научиться кататься на велосипеде, не катаясь на нём?

Где вы видели честные выборы в России? На выборах президента, депутата, губернатора, градоначальника — одно и то же. Просто одно мерзкое звено выпало. И от этого общее количество мерзости всё-таки уменьшилось.

Может, только образованное сословие России и не рабы. А остальные 95% — рабы. И, как у рабов, у них ничего нет, кроме унизительного жалованья и мерзкого жилья. Вот они и продают голоса. Те же, у кого что-то есть, покупают голоса, а не ведут себя как граждане...

Собственно говоря, а чем лучше само образованное сословие? Попав во власть, разве оно не забыло все принципы, кроме одного: набить карман?

«Русский либерал — бессмысленная мошка, толкущаяся в солнечном луче. Солнце это — солнце Запада». Этим чаадаевским словам скоро двести лет. Из этих мошек уже целый столб.

Как в России решались коренные вопросы жизни: освобождение дворян, освобождение крестьян, создание парламента? Долго и мучительно. Мы же мечтали за десять лет перешагнуть из потерявшего устои социализма к «свободной и богатой жизни». Это естественное желание, хочется же «жить как в Европе». И мы разочарованы.

А с чего бы это? Чему нас учит наша история? Она всё-таки учит: меняются эпохи, а люди ведут себя как всегда. Всё повторяется. И всё записано в катренах. Цезарь рвётся к власти, а Брут обнажает свой кинжал. Можно сравнивать, и уже не так страшно.

По выражению Ключевского, русский человек лучше сам с собой, чем на людях. Впрочем, это было сказано тогда, когда «совесть» и «Бог» не были пустыми словами:

«Житейские неровности и случайности больше приучили его обсуждать пройденный путь, чем соображать дальнейший, больше оглядываться назад, чем заглядывать вперёд. Он выходит на прямую дорогу окольными путями. Пробуйте пройти прямее, и только проплутаете».

Нам хочется защищать принципы. Нас так учили. Умереть за право чуждого и неприятного нам человека излагать то, что он считает необходимым. Мы это затвердили. Сражаться за то, чтобы нищий и опустившийся избиратель выбирал на свою и нашу голову всё больших мерзавцев.

Наша интеллигенция заказывает кафтан крепостному, который шить не умеет, и беснуется, негодуя, почему он не шьёт как настоящий портной. Это Денис Фонвизин писал, я просто заменил слово «дворянство» (которого нет) на «интеллигенцию» (которой, боюсь, тоже уже нет).

Отчего так мало достоинства и свободы в русском человеке?

Прививка свободы

По-прежнему правительство в России — единственный европеец. Все свободы нам давали сверху монархи, а потом — последний генсек.

Бросим короткий взгляд на то, как воцарялась в России свобода. И увидим: чем самодержавнее и суровее был монарх, тем лучше реформы у него получались.

Почему нам кажется, что демократия прививается сама собой? Последние двадцать лет показали, что демократия разрушает российское государство. «Берите столько суверенитета, сколько сможете унести» — это же клич атамана разбойничьей шайки: «Братцы, налетай!» Если суверенитет рассыпан на местах, то что же тогда осталось у суверена?

Назначение вассалов ещё не гарантирует, что вассал не взбунтуется. А взбунтовавшись, он легко замахнётся на верховную власть или отделится от неё. Что, это кому-то непонятно?

Посмотрим на метания власти исторически.

Маркиз де Кюстин начинает свою книгу о России самым главным впечатлением: «Первое, что мне бросилось в глаза при взгляде на русских царедворцев, было какое-то исключительное подобострастие и покорность. Они казались своего рода рабами, только из высшего сословия».

Как только русский человек возвращался домой из Европы, он тут же себя спрашивал: «А почему мы не так живём?» А если он был близок к престолу, то предлагал монарху «преобразования».

Ещё до Петра, в царствование Софьи, затевались реформы. Изумлённый иностранец писал об их инициаторе князе Голицыне:

«Он хотел населить пустыни, обогатить нищих, дикарей превратить в людей, трусов в храбрецов, пастушечьи шалаши — в каменные палаты».

Из такой оценки понятно: со стороны ясно было видно — ничего у князя не получится.

Из нас получаются очень плохие свободные люди, но зато замечательные рабы.

Здесь что-то глубокое, «нутряное». То ли география делает нам историю, то ли Евангелие было воспринято по-варварски: «Можно ли вносить добро в земной мир, который, по писанию, во зле лежит. Законное царство судьбы и греха…»

Какое удовольствие для государя владеть свободными душами!

Двусмысленное восклицание. Подмените на вопрос и увидите, что каждый государь отвечает на него по-своему.

Давно это было. И решил царь освободить дворян, чтоб служили ему не за страх, а за совесть, и вообще создали в России гражданское общество.

Первый опыт свободы был дан служивому сословию. Манифест Петра 111 от 18 февраля 1762 года гласил, что всему российскому благородному дворянству даруется вольность и свобода.

Смысл манифеста в том, что дворяне, находящиеся на службе, могут сами решать, служить ли им далее. Или выходить в отставку. Ведь прежним указом от 1736 года дворянин служил не менее 25 лет, а до этого и вовсе без сроку!

В конце указа император выражал надежду, что дворяне, получившие волю, служить будут ревностнее, а не уклоняться от службы. Тех же, кто не будут радеть о своём долге, повелевается презирать и в публичных собраниях не терпеть.

Но по свидетельству современников, вольность многие дворяне поняли очень просто: сохранение сословных прав при устранении сословных обязанностей. Почему? Потому что кары за нарушение закона были смешные.

Ключевский комментировал это так:

«Закон говорил: служите и учите своих детей, чтобы они были полезны Отечеству, а иначе вас не примут в порядочном обществе… Многие не поняли этой деликатной апелляции закона к общественной совести… Они привыкли к солдатскому языку петровского законодательства, которое любило говорить палками, плетями, виселицей… Эти люди понимали долг, когда он вырезывался кровавыми подтёками на живой коже, а не писался человеческой речью в людской совести».

Указ о вольности дворянства дан на то, чтобы дворянин был волен сечь своих слуг. Когда захочет!

Дали вольность, но какая же это вольность, когда нельзя у соседа земли отнять?

Дай бог великому государю служить, но сабли из ножен не вынимать.

Дворянство выводили из казармы не для праздности, а для деятельности на новом поприще. Для государственной работы в деревне и городе. Дворянству предстояло своим «примером приучить этот класс к трезвости, к правильному труду, к бережливому пользованию дарами природы, умелому ведению хозяйства, к сознанию своего гражданского долга, к пониманию своих прав и обязанностей». В селе нужно было создавать передовые агрохозяйства, в городе — работать в управах и судах.

Дворяне предпочли кормиться.

Реплика Стародума из «Недоросля»: «Дворянин, недостойный быть дворянином, подлее его ничего на свете не знаю!»

Единственный европеец

Екатерина Великая озаботилась, с чего начать «освобождение» подданных. С «подготовки общественного мнения».

В конце 1765 года «неизвестная особа» обратилась в Вольное экономическое общество с вопросом: не полезнее ли для земледелия, когда земля принадлежит тому, кто её обрабатывает, а не всему роду?

Поскольку никто не догадался, что вопрос был от императрицы, его проигнорировали.

На следующий год Екатерина вновь инкогнито задала обществу задачу:

«В чём состоит собственность земледельца, в земле ли его, которую он обрабатывает, или в движимости и какое право он на то и другое имеет?»

На этот раз к письму была приложена тысяча червонцев в награду за решение этого вопроса и на опубликование материалов.

Вольные экономисты поступили мудро. Общество объявило конкурс на решение этой задачи и обещало за лучшую работу сто червонцев и медаль.

Первым клюнул на вопросы умной императрицы «скорый умом» Сумароков. Он прислал письмо в общество, в котором указывал, что постановка проблемы неверна.

Ибо о каких крестьян идёт речь, свободных или крепостных? «Прежде надобно спросить: потребна ли для общего благоденствия крепостным людям свобода?» Он же сам дал ответ: «Канарейке лучше без клетки, собаке без цепи. Однако одна — улетит, а другая — будет грызть людей».

Сумароков верно передал суть проблемы. Может быть, и лучше, чтобы крестьяне были свободны. Но свободному крестьянину нужна своя земля, а владеть землёй — право дворян. Поэтому «свобода крестьянская не токмо обществу вредна, но и пагубна, а почему пагубна, того и толковать не надлежит».

Между прочим, на конкурс было прислано 160 ответов со всей Европы. Конкурсанты писали преимущественно по-немецки. Лучшим признали труд французского академика де Лабея. Он доказывал, что крестьянин должен быть свободен и владеть землёй.

В обществе стали голосовать: печатать или нет. «За» — три голоса, «против» — тринадцать. Дали знать императрице. Та объявила, что, просмотрев сочинение, не нашла в нём ничего, чтобы мешало его напечатать. Решили переголосовать. «За» набралось одиннадцать голосов, «против» — шестнадцать. Всё-таки решили печатать.

Екатерина в 1766 году сочинила для своей страны новые законы, написанные в духе самых либеральных европейских идей. Её труд опирался на самую передовую книгу того времени «Дух законов» Монтескье.

Она хотела обсудить свой труд с подданными. Вначале с близкими.

Вот характерный отзыв: «Сделать русских крепостных людей вольными нельзя: скудные люди ни повара, ни кучера, ни лакея иметь не будут».

Потерять рабов означало достойно платить за труд тем, кто их заменит, иначе переманят. Это была экстраординарная мысль и для того времени тоже.

Проект законов раскритиковали так, что автор был вынужден зачеркнуть, разорвать и сжечь более половины написанного.

Ополовиненный труд был отдан на рассмотрение представителей народа. Депутаты были от каждого уезда и города. От дворян, однодворцев, «пахотных солдат», государственных крестьян, «некочующих инородцев, крещёных или некрещёных», казаков и т.д. Сенат ассигновал депутатам 200 тыс. рублей на жалованье для сочинения проекта нового уложения.

Екатерина хотела услышать одобрение своим мыслям. Главная — освобождение крестьян. Раз освободили дворян, то это был естественный шаг. Ведь крестьян закрепощали для того, чтобы они служили дворянам, пока дворяне служили короне.

Но что услышала либеральная императрица?

«Рабов!» — вот был главный вопль от депутатов всех сословий.

Приказчик тоже должен быть крепостным, потому как на вольных нельзя положиться!

Права покупать и владеть крепостными крестьянами просили и купцы, и духовенство, и казаки.

Все просили рабов!

Хозяин корабля просил крепостных для того, чтобы сделать из них матросов. И объяснял почему. Потому что матросов нужно учить с малолетства их трудному ремеслу и ни один вольный человек не согласится быть матросом!

Против таких претензий выступили дворяне. Они требовали для себя исключительного права владеть крестьянами, а также права заводить фабрики и вести торговлю. Купцы потребовали запретить дворянам торговать, а для себя исключительного права вести торговлю, заводить фабрики и покупать крестьян.

Почему все просили рабов? Потому что государство было бедно людьми. Их не хватало пахать землю, воевать, служить, плавать на торговых кораблях. Работать на фабриках и заводах.

Как выдумаете, какое было соотношение между свободными и крепостными в ту пору? Один к ста? К пятидесяти? По свидетельству князя Щербатова, «крестьян в подушном окладе около 7 млн 500 тысяч. Дворян, духовенства, купцов, военных, всякого звания людей и чужестранцев можно положить до 1 млн». Всего-то семь рабов на одного свободного.

И, по словам современника, «пускай бы все искали своей пользы… только бы один другому не делал помешательства… Но наш русский народ в этом подобен птицам, которые, найдя кусок хлеба, до тех пор одна у другой его отнимают, пока, раскроша все самые мелкие крупинки, смешают их с песком или землёю и совсем растеряют».

Строился флот, была потребность в парусине. Все кинулись строить фабрики и ткать полотна для парусов. Наткали столько, что сбывать их было некуда. Та же история произошла с изготовлением сукон для армейских мундиров. Потом с железоплавильными заводами.

Пока все депутаты просили права на владение рабами, и только один (из купцов) попросил право на шпагу и защиту от бесчестья. «Немцы же, видя русского купца без шпаги, оказывают ему пренебрежение, особливо на бирже. Когда иностранный купец стоит с русским, то кажется, как будто он стоит со своим слугою».

В ответ на купеческие жалобы князь Михаил Щербатов резонно парировал:

«Учредили ли (русские купцы) конторы в других государствах, имеют ли корреспондентов для получения сведений, какие куда понадобятся товары и в каком количестве, посылали ли детей своих учиться торговле? Нет!» Значит, и шпаги не заслужили!

Депутаты спорили два года и ни до чего не договорились. Их распустили «ввиду войны с Турцией». Сама Екатерина за 36 лет своего царствования раздала 800 тыс. крестьян. Это было лучшим поощрением за заслуги.

Некем взять

Внук Екатерины Александр I взялся за реформы также с большим жаром, но и в большей тайне. Он не стал сам ничего писать, но «заказал» работу своему учителю Лагарпу. «Ужасно, что русский народ держали в рабстве вопреки всем принципам».

Лагарп был не просто домашний учитель наследника. У него был опыт государственного управления одной из самых демократических стран того времени — Швейцарии.

Составив «план», Лагарп подумал и о том, кто поддержит реформы, кто нет. Получилась мрачная картина. Против реформ выступили бы «почти все люди в зрелом возрасте». За — «молодые офицеры и несколько литераторов». Не правда ли очень похоже на декабристов? Только анализ этот был сделан ещё в 1801 году.

Просмотрев записки Лагарпа, государь выразился лаконично: «Некем взять».

Спустя десять лет новый план реформ подготовил уже не учитель и иностранец, а свой министр, талантливый администратор Сперанский. Он продумал постепенную, многоступенчатую реформу, которая должна была увенчаться отменой крепостного права и конституцией.

1 января 1810 года был открыт Государственный совет — верхняя палата парламента. На 1 мая были назначены выборы Государственной думы и местных губернских собраний. Назначены. Но не состоялись.

Говорят, Александр, садясь обедать, время от времени находил в салфетке записку, намекавшую о кончине его несчастного отца.

Утешал государя человек, который в ту пору лучше всех знал отечественную историю, — Николай Карамзин:

«Не знаю, хорошо ли сделал Годунов, отняв у крестьян свободу, но знаю, что теперь им неудобно возвратить оную. Тогда они имели навык людей вольных, ныне имеют навык рабов. Мне кажется, что для твёрдости бытия государственного безопаснее поработить людей, нежели дать им не вовремя свободу… Государь! История не упрекнёт тебя злом, которое прежде тебя существовало, положим, что неволя крестьян и есть решительное зло, — но ты будешь ответствовать Богу, совести и потомству за всякое вредное следствие твоих собственный уставов».

И прошло ещё полвека, пока Александр II решился на шаг, необходимость которого была ясна ещё Екатерине.

Почти никто не поддерживал его, когда освобождение крестьян было уже делом решённым.

Пытались поднять волну с мест, чтобы губернаторы и дворянские собрания одни за другим «просили государя» «решиться». На самом деле получилось наоборот. Шеф жандармов Долгорукий уверял императора: «Ввиду всеобщего неудовольствия дворянства, ежедневно заявляемого получаемыми на Высочайшее имя письмами, не отвечаю за общественное спокойствие…»

Да, губернаторы. И что губернаторы? Они такие же, как всегда. По сведениям агентов Третьего отделения, в конце царствования Николая I из 46 только три губернатора не брали взяток. Киевский Писарев — из брезгливости, потому как сам был очень богат. Таврический Муравьёв — в память о своей декабристской молодости. И ковенский Радищев — в память о папе.

Герцен свидетельствовал: учитель Московского кадетского корпуса похвалил новые начинания Александра II и был отправлен в отставку.

28 января 1861 года на заседании Государственного совета голосовали, как наделять землёй при освобождении крестьян, при «добровольном» соглашении между крестьянами и помещиком или при «обязательном», то есть государственно предписанном.

45 голосов распределились так: 15 — за добровольность, 17 — за обязательность, 13 — ни за то, ни за другое. Мнение государя было известно: «Крепостное право было установлено самодержавной властью, и только самодержавная власть может его уничтожить — а на это есть моя прямая воля». Поэтому ещё семь человек из числа тех, что были за добровольность, переметнулись к тем, что были за обязательность.

Через двадцать лет государя убили. На засеянном им поле некоторые зёрна свободы дали отравленные всходы.

Отчего рабство так задержалось в нас?
(Странно, но далее в тексте - авторская невнятица про татар и монголов, по сути - пвсевдоисторический бред политической проститутки, желающейся как можно скорее "сдаться в плен" более цивилизованным нациям. - Westnik-2012)
Может, оттого, что рабству нас учили триста лет монголы? А когда наши степные покровители изнемогли, в каждом русском остался маленький Батый? Покорять или покоряться. Это идея личная. И никакой общественной. Ведь более цивилизованным нациям мы никогда не сдавались в плен. О чём сокрушался ещё Смердяков... Хотя нет, ведь летопись наша начинается обращением к другому, более развитому племени руссов: «Приходите и володейте». Но потом — татары. И более — никого. Войны с передовыми завоевателями мы неудачно выигрывали.

Пётр Великий, столкнувшись с саботажем, стал создавать параллельные структуры: войско, столицу. Боярская дума ещё сидела в Москве, а в Петербурге уже появлялись коллегии вместо приказов. Сенат. У него была серьёзная оппозиция. Против него были прежний госаппарат, бунтовали стрельцы, народишко.

Ему вообще не на кого было опираться. Появились дела, потянулись и люди.

* * *

Чаадаев: « Было бы… большим заблуждением думать, будто влияние рабства распространяется лишь на ту несчастную, обездоленную часть населения, которая несёт его тяжкий гнёт. Совершенно наоборот, изучать надо влияние его на те классы, которые извлекали из него выгоду… Посмотрите на свободного человека в России! Между ним и крепостным нет никакой видимой разницы. Я даже нахожу, что в покорном виде последнего есть что-то более достойное, более покойное, чем в озабоченном и смутном взгляде первого».

Что ж, Путин с нами не разговаривает, но мы-то с ним можем. Напишем, как «Колокол» 15 августа 1858-го:

«Государь, мы с ужасом прочли проекты… Остановитесь! Не утверждайте! Вы подпишете свой стыд и гибель России! Как честные люди, от искренней скорби и от искреннего добра, ради всего святого, умоляем вас: не утверждайте! Одумайтесь».

И подписаться: Искандер, Н.Огарёв.

А если стать в позу, то можно и нагрубить: «Самодержца ограничивает либо парламент, либо удавка». Причём накидывают её самые близкие к трону. http://www.chaskor.ru/article/nam_ne_povezlo_s_narodom_22313

Крепостное право в России до сих пор не отменено

19 февраля Россия отмечает 150-летие «освобождения крестьян». Пишем этот термин в кавычках – сразу по нескольким причинам. Во-первых, в этот день далекого уже 1861 года состоялась не единовременная «отмена крепостного права», а всего лишь подписание целого пакета документов, эту отмену регламентирующую. Во-вторых, прочитав в меру своего разумения царский манифест, даровавший крестьянам личную свободу, почти никто из многомиллионного сословия мужиков освобожденным себя не почувствовал.

А последняя – и главная – причина, вынуждающая заключить александровское «освобождение крестьян» в кавычки, состоит в том, что в 1861 году никто и никого на самом деле не освободил. Скажем больше: и по букве, и по духу александровских установлений мы до сих пор живем при крепостном праве. Класс землевладельцев слинял в 1917-м и вернулся в 1991-м году – но положение российского землепашца с 1861 года изменилось на удивление мало.

В стране, где относительно небольшая часть земель необычайно плодородна, а остальная потрясающе неудобна для какого-либо хозяйствования; где уровень социальной культуры и простой грамотности людей на земле из-за малой информационной связности намного ниже «среднего по эпохе» - с крестьянами, «солью земли» и ее единственными оплодотворителями, государство и высшие классы играют в вершки и корешки, подобно наперсточникам. И крестьяне всегда оказываются в проигрыше.

Крестьянская реформа, как известно, началась подготовкой сразу после вступления Александра II на престол. Это была такая своеобразная «перестройка», она же «модернизация». Свобода лучше, чем несвобода – решил, при поддержке либерального дворянства, Александр и начал с образования в 1857 году Секретного комитета «для обсуждения мер по устройству быта помещичьих крестьян». Тайным этот комитет был недолго, и уже в начале 1858 г. появился открытый Главный комитет по крестьянскому делу.

Подготовка реформы велась, удивительным образом, по сетевому, а не централизованному, принципу: существовали губернские комитеты, которые занялись разработкой проектов крестьянской реформы, рассматриваемых Редакционными комиссиями. Около полутора лет ушло на разработку собственно проектов, остальное время император и приближенные к нему авторы реформы «утрясали» ее, минимизируя потенциальные конфликты и стремясь учесть пожелания «опоры престола» - дворянства.

В том, что из всех сословий государь больше всего опасался обидеть дворян, есть не только примитивная логика «порадеть родному человечку» - мол, многие из дворян были в родне с царствующим домом. Нет, дело скорее было в том, что до наступления эпохи массового человека (а к 1861 году она и в Европе-то лишь проблесками начиналась, в России и вовсе до нее было несколько десятилетий) немногочисленное дворянство было и полезнее, и опаснее для престола, чем массы простолюдинов. В самом деле, после закрепления сословий петровской Табелью о рангах даже крупнейшее крестьянское восстание – Пугачевщина – угрожало престолу куда меньше, чем любой из дворцовых гвардейских переворотов, начиная с «затейки верховников» и кончая 14 декабря 1825 года.

Но, так или иначе, получив некоторое подобие согласия от дворянства (с большим, очень большим скрипом получив!), 19 февраля 1861 г. в Петербурге Александр II подписал Манифест об отмене крепостного права и «Положения о крестьянах, выходящих из крепостной зависимости», состоящие из 17 законодательных актов. Показательно, что опубликованы эти документы были только 5 марта в Москве и с 7 марта по 2 апреля – в Петербурге. Задержка в публикации была вызвана необходимостью принять срочные меры против возможных мятежей: правительство произвело передислокацию войск, командировало на места лиц императорской свиты, издало обращение Синода и т.д.

Основным документом, который зачитывался (как в Средневековье) вслух крестьянам, был императорский манифест, полный текст которого, как тогда замечали самые разные люди, крестьянам был непонятен, а образованному сословию, даже безземельному – просто не понравился. Интеллигенции этот документ, авторства московского митрополита Филарета, казался дурным переводом с французского.

«В силу означенных новых положений, крепостные люди получат в свое время полные права свободных сельских обывателей», - вот ключевая фраза документа. Обратим внимание на оговорку – «в свое время», она крайне важна. Немедленная, шоковая реформа была бы слишком тяжела для помещиков или несправедлива для крестьян, это вызвало бы социальный взрыв. Поэтому правительство выбрало проверенную тактику: всё делать постепенно, отрубая кошачий хвост по частям.

«Помещики, сохраняя право собственности на все принадлежащие им земли, предоставляют крестьянам, за установленные повинности, в постоянное пользование усадебную их оседлость и сверх того, для обеспечения быта их и исполнения обязанностей их пред правительством, определенное в положениях количество полевой земли и других угодий». Неконкретность этой формулировки – какая знакомая неконкретность любого современного «рамочного» закона! – дала сохраняющим все рычаги влияния на ситуацию землевладельцам возможность развернуть реформу так, чтобы она прошла именно и почти исключительно за счет крестьян.

«Пользуясь сим поземельным наделом, крестьяне за cиe обязаны исполнять в пользу помещиков определенные в положениях повинности. В сем состоянии, которое есть переходное, крестьяне именуются временнообязанными». Нет ничего постояннее «временных» и «переходных» статусов: по целому ряду причин, о которых ниже, положение временнообязанных сохранилось не на год и не на два, а на несколько десятилетий и было отменено окончательно лишь в самые последние годы XIX века. А в Армении и Грузии люди с таким статусом ходили до самого 1917 года…

«Вместе с тем им дается право выкупать усадебную их оседлость, а с согласия помещиков они могут приобретать в собственность полевые земли и другие угодья, отведенные им в постоянное пользование. С таковым приобретением в собственность определенного количества земли крестьяне освободятся от обязанностей к помещикам по выкупленной земле и вступят в решительное состояние свободных крестьян-собственников». Разумеется, выкупные цены почти во всех регионах помещики установили выше рыночных – они были заинтересованы в сохранении зависимости крестьян, для которых допускалась как «временная мера» даже барщина. Да, множеству наиболее крепких и богатых крестьян удалось не только выкупить землю, но и стать настоящими капиталистами (позже их назовут «кулаками»). Однако в целом государство и помещики максимально затрудняли такой выкуп (политика, вполне сравнимая с современными действиями правительства Москвы, которое избегает оформления собственности ТСЖ на землю под многоэтажками).

Казалось бы, раз землю под домами крестьянам в пользование давали и без обязательств, а полевые угодья предлагались на невыгодных условиях – можно было и уйти в город, став наемным рабочим, ремесленником, извозчиком. Однако и с этим было не так просто: отказаться от своего надела можно было лишь через 9 лет после реформы – а до истечения этого срока крестьянин должен был почти что по-старому выплачивать арендную плату или выкупные проценты либо работать на барина. Характерно, что эта норма прописана была не в самом манифесте, а в Положении – то есть, по сути, «мелким шрифтом в подзаконном акте».

Не менее характерно, что дворовые – то есть те крепостные, что не работали на земле, а были прислугой у землевладельцев – уже через 2 года после подписания манифеста получали полную свободу и набор полагающихся бывшим крепостным льгот. Однако эта полная свобода для молодых дворовых вылилась в сохранение статус кво (куда идти лакею, получившему свободу? На рынок труда лакеев, разумеется!), а для стариков – в потерю работы, подчас крыши над головой и смысла жизни. Впрочем, чаще всего приличные помещики оставляли своих почти родных «Фирсов» доживать век под боком, на каком-то символическом контракте.

«Существующий доныне в помещичьих имениях порядок должен быть сохранен дотоле, когда, по совершении надлежащих приготовлений, открыт будет новый порядок». Фраза, которой в России на взлете убивается почти любая решительная реформа. Да, это правильное положение, но учитывая, что «новый порядок» не будет открыт, скорее всего, никогда – одной такой фразой легко перечеркнуть всё вышенаписанное.

В тексте манифеста подчеркивается, что именно дворяне добровольно сложили с себя владение душами. «Ожидаем несомненно, что оно (дворянское сословие – «СП») также благородно употребит дальнейшее тщание к приведению в исполнение новых положений в добром порядке, в духе мира и доброжелательства и что каждый владелец довершит в пределах своего имения великий гражданский подвиг всего сословия, устроив быт водворенных на его земле крестьян и его дворовых людей на выгодных для обеих сторон условиях, и тем даст сельскому населению добрый пример и поощрение к точному и добросовестному исполнению государственных постановлений». Иными словами, правительство вообще и император в частности не планировали заставлять землевладельцев проявлять социальную сознательность. Дворян лишь просили слегка «подвинуться», поделиться землей. Понятно, что в условиях, когда большинство землевладельцев жили «в обрез», не откладывая накопления, а влезая в долги в расчете на имущественную ренту – желающих ради высокой идеи приблизиться к банкротству находилось немного.

Правда, в манифесте планировалось, что государство будет способствовать выкупу крестьянских земель, списывая долги помещиков и выдавая крестьянам ссуды:

«Для удобнейшего же приведения в действие тех соглашений между владельцами и крестьянами, по которым сии будут приобретать в собственность вместе с усадьбами и полевые угодья, от правительства будут оказаны пособия, на основании особых правил, выдачею ссуд и переводом лежащих на имениях долгов».

Дворян невозможно было заставить отдать земли не только по экономическим или сословным, но и по юридическим основаниям: это означало бы внеправовую экспроприацию, а оснований для нее не было. Собственность священна, и земли помещиков никак нельзя отнимать без вознаграждения или добровольной уступки, - так решил император и другие авторы реформы.

«И теперь с надеждою ожидаем, что крепостные люди при открывающейся для них новой будущности поймут и с благодарностию примут важное пожертвование, сделанное благородным дворянством для улучшения их быта, - было написано в манифесте. - Они вразумятся, что, получая для себя более твердое основание собственности и большую свободу располагать своим хозяйством, они становятся обязанными пред обществом и пред самими собою благотворность нового закона дополнить верным, благонамеренным и прилежным употреблением в дело дарованных им прав. Самый благотворный закон не может людей сделать благополучными, если они не потрудятся сами устроить свое благополучие под покровительством закона. Довольство приобретается и увеличивается не иначе как неослабным трудом, благоразумным употреблением сил и средств, строгою бережливостию и вообще честною в страхе Божием жизнию».

Напомним, что недоговорки в манифесте, нарочитое «постепенство» во внедрении реформы и даже «спецоперации» по защите от возможных мятежей не помогли. Правда, из-под контроля выходили не столько дворяне, которых боялось правительство, сколько мужики, которых боялись меньше. В течение одного только 1861 года по стране прокатилось несколько десятков крестьянских восстаний, самыми крупными из которых стали Бездненское (Казанская губерния) и Кандеевское (Пензенская губерния). В восстаниях апреля «освободительного» года приняли участие десятки тысяч крестьян, а подавили их максимально жестко, расстреляв толпу и казнив зачинщиков.

В пакете законов об «освобождении крестьян» действительно было немало возмутительных, с точки зрения интересов крестьянства, моментов. Это было неизбежно, повторимся, потому что «прокрестьянский» уклон грозил государству либо дворянским возмущением (почти гарантированный и потенциально успешный повтор 1825 года), либо экономическим крахом, если бы правительство попыталось решить земельный вопрос не за счет помещиков, а за счет казны, выкупая для крестьян земли. Между тем, высшие чиновники и императорская семья вовсе не хотели обижать ни дворян, ни самих себя.

Поэтому в законы были «зашиты» многочисленные хитрости, облегчающие жизнь помещикам и затрудняющие – крестьянам. Главной из таких хитростей был перерасчет земельных наделов: был установлен максимальный и минимальный выкупной земельный «пай» для крестьян (аналогично недавней реформе 1990-х при распаде колхозов). В среднем по стране надел крестьянина составил 3,3 десятины (1 десятина = 1,09 га) на мужчину. При этом в виде исключения разрешалось помещику уменьшать наделы меньше минимума, если иначе серьезно страдали его интересы, а выше максимума крестьянам давать отнюдь не разрешалось. Поскольку «конфликтные комиссии» на местах также, по Положениям, составлялись из числа дворян, «отрезки» земли от крестьянских наделов стали повсеместной практикой.

При этом землевладельцы, неплохо разбиравшиеся в сельском хозяйстве и собственной выгоде, старались оставить себе (и задорого сдавать в аренду мужикам) самые ценные, необходимые участки земли – скотопрогоны, водопои, сенокосы. В наделы же крестьянам часто выделялись как раз неудобные земли. Вот какими увидел правительственный ревизор К. Меккер крестьянские наделы в селениях Галибице-Немчиновской волости на Псковщине: «В наделы крестьян включены под именем выгонов и дровяного леса совершенно непроизводительные земли, как то: кустарники по болоту, изреженные и сплошь вырубленные лесные пространства, а более всего — торфяники, иногда покрытые одними кочками и растениями, как, например, багульник и тому подобными травами, не употребляемыми скотом в пищу».

Кое-где помещики практиковали настоящие «подставы»: например, при «чересполосице», когда клин помещичьей земли врезается в деревенское общинное пастбище, скотина неизбежно будет заходить на барский участок и подводить мужиков под ощутимые штрафы в пользу помещика. «При строгости установленного помещиком надзора за границами селений, расположенных среди его земель, с целью захватывания крестьянского скота во время пастьбы, - писал Меккер, - эти устроенные в наделах западни и ловушки доводят крестьян до окончательного разорения».

Многое зависело и от региона: если в Курской губернии помещики делились со своими бывшими крепостными крайне скупо (плодородный чернозем – что нефтяная вышка!), то землевладельцы в Московской, Владимирской губерниях старались, напротив, сбыть землю по максимуму, получив деньги с мужиков, которые охотно получали участки и оплачивали их из доходов с промысла.

Но, еще раз повторимся, не эти законодательные «закладки» вызвали возмущение крестьян весной 1861 года – о них мужики всё поняли только через пару лет новой жизни. Поначалу же всех нутряно, основательно возмутил сам факт того, что освобождение крестьян не сопровождалось «бесплатной приватизацией» их наделов. Многие подозревали, что изначально царь-батюшка дал крестьянам «настоящую волю», а злонамеренные «посредники» из дворянства реформы извратили. То есть, как и в наши дни, общественное возмущение, как правило, обращается не на действительно опасные решения, а на несколько иррациональные вещи. Для того же, чтобы оценить реальную опасность тех или иных реформ, массе крестьянства – как и нынешним россиянам – не хватает навыков работы с информацией.

Не хватало крестьянам и некоторых других вещей: прежде всего финансовой дисциплины и навыков самоорганизации. Только эти качества могли бы позволить земледельцам массово выкупать свои наделы у помещиков в сжатые сроки – но они отсутствовали. Государство же не вложилось в земское образование, как оно сделало это позже, а прекраснодушно сделало «ядрами кристаллизации» деревенских общин самих помещиков. Помещик, исходя из Положений, являлся «попечителем» сельского общества Временнообязанных крестьян, получал в нём права вотчинной полиции, мог требовать смены сельского старосты и других лиц сельской администрации.

При этом с трудом разбиравшиеся в законах крестьяне воспринимали всё очень настороженно. В частности, очень многие верили, что через несколько лет после начала реформы крестьян все же наделят землей – за исключением тех, кто подписал «временнообязанные» уставные грамоты с помещиками. «Подпись нас опять прикрепит», - опасались мужики. Поэтому большинство крестьян стремились как можно дольше эти грамоты не подписывать, надеясь на «настоящую волю».

В результате число временнообязанных в России снижалось совсем не теми темпами, которых ожидал император. К 19 февраля 1870 года перешли на выкуп 66,59% временнообязанных крестьян, сообщала энциклопедия Брокгауза и Ефрона. К 1 января 1881 года из 10 млн. 169 тысяч 725 ревизских душ бывших помещичьих крестьян насчитывалось 1 млн. 552 тысячи 403 (15,3%) временнообязанных крестьян. Наибольшее число временнообязанных крестьян находилось в Ставропольской (68,4%), Астраханской (64,4%) и Курской (48,7%) губерниях; наименьшее — в Оренбургской (1%), Харьковской (2,3%), Херсонской (5,2%) губерниях.

Что касается выкупа, то с ним крестьяне решительно не справлялись: лишь в январе 1881 года был издан указ об обязательном выкупе наделов до 1883 года. Однако и тут процесс затянулся: всего к 1 января 1895 г. было утверждено 124 тысячи выкупных сделок, по которым перешло на выкуп 9 млн. 159 тысяч душ в районах с общинным и 110 тысяч домохозяев в районах с подворным земледелием. Около 80% выкупных сделок были обязательными.

Отметим, что, не дав крестьянам нужного для распоряжения землей образования, государство взамен укрепило «фирменную» российскую общинность. Дело в том, что все соглашения по земле помещики заключали не с отдельными крестьянами, а с «миром», т.е. с сельским обществом из всех крестьян того или иного помещика (если в обществе было 1000 душ, то со всеми вместе). Так закреплялась круговая порука и ответственность всего «мира» за каждого крестьянина и за его повинности.

Выгодоприобретателем от крестьянской реформы во всех отношениях оказалось государство. Не говоря о том, что в лице освобожденного крестьянства на государственные и полугосударственные предприятия хлынуло море дешевой рабочей силы, казна нажилась на реформе и в чисто финансовом смысле. Роль посредника между крестьянами и помещиками по выкупу взяло на себя государство, которое и нажилось на выкупной операции. Крестьянин выплачивал помещику немедленно 20% выкупной суммы, а остальные 80% вносило за крестьян государство (это и была выкупная ссуда, которую крестьяне как бы брали в долг у государства). Операция по возвращению долга растягивалась на 49 лет с выплатой ежегодно 6% выкупной суммы. Стало быть, крестьяне должны были уплатить 294% выкупной ссуды. Лишь с 1906 г. (в обстановке первой российской революции) уплата выкупных платежей была прекращена. К тому времени бывшие помещичьи крестьяне внесли 1 млрд. 570 млн. руб. выкупа — за землю, которая стоила 544 млн. руб., т.е. в 3 раза больше!

Особое положение об удельных крестьянах принято было 26 июня 1863 г. «Первый русский помещик» — царь тоже не захотел вернуть землю крестьянам бесплатно. Удельные крестьяне выкупали свою землю на тех же условиях (путем капитализации из 6% оброка), что и крестьяне помещичьи; только удельные были переведены на обязательный выкуп не через 20 лет, как помещичьи, а через 2 года. Не обошлось освобождение удельных крестьян и без отрезков, хотя и несколько меньших, чем у помещичьих крестьян (10,5% от общей площади крестьянских угодий). В среднем удельные крестьяне получили по 4,8 десятины на ревизскую душу.

Еще позднее, 24 июня 1866 г., «Положения 19 февраля» были распространены на государственных крестьян, которые считались лично свободными, но платили в казну феодальную ренту (оброчную подать). Все они (а их было 19 млн.) сохранили за собой земли, находившиеся в их пользовании, и могли по своему желанию либо, как прежде, платить оброчную подать государству, либо заключить с казной выкупную сделку при условии единовременного взноса такого капитала, проценты с которого равнялись бы в сумме оброчной подати. Средний размер наделов государственных крестьян составил 5,9 десятины — больше, чем у крестьян помещичьих и удельных.

Учитывая, что окончательно статус вольного человека бывшие крепостные, по царскому манифесту, получали лишь после расчета с землевладельцами – а этот расчет был крайне затруднен и, по сути, доступен лишь самым предприимчивым из крестьян – к 1917 году большинство населения России, как и полувеком ранее, оставались зависимыми. Просто зависимость эта была более модерновой, «монетизированной», как теперь бы сказали. Но сама зависимость никуда не девалась – сильные мира сего (уже не обязательно из дворянства) продолжали держать крестьян (и земледельцев, и рабочих) на коротком поводке.

Советская власть принесла – тоже не освобождение, но национализацию зависимых сословий. После краткого времени экономической и политической вольницы 1920-х, при Сталине всё вернулось на круги своя – разве что вместо экономической удавки государству было удобнее пользоваться полицейской. «Выкупиться», стать вольным человеком и выписаться из «подлого сословия» - стало несколько доступнее, но всего лишь несколько: в вольные профессии ученых, инженеров, врачей брали все же только способных.

А вот после Сталина зависимые сословия в СССР как будто действительно стали вольными. Почти всеобщее высшее образование, либерализация паспортного режима и вообще – урбанизация вкупе с провозглашением всеобщего права на труд – всё это как будто действительно приближало коммунизм. Но – по тем или иным причинам не сложилось, и к 1990-м всё вернулось на круги своя.

(При этом не стоит забывать, что частичное открепление крестьян от земли - их паспортизация - началась только при Хрущёве - до этого землю без разрешения начальства покидать было нельзя: за такую вольницу было положено на первый раз административное наказание, за повторный случай - уголовное. Массово же паспорта колхозникам начали выдавать только в 1974 году, и этот процесс растянулся на 15 лет - последние крестьяне стали фактически лично свободными лишь в 1989 году).

И в наши дни в России есть многомиллионная армия зависимых граждан, «подлого сословия». Это крестьяне, получившие личную свободу продать земельный пай и уехать в город, но зависящие в своей работе от посредников с их грабительскими ценами. Это жители ведомственных многоэтажек, которых владельцы заводов и региональные власти поставили в кабальную зависимость от единственной жилплощади. Это офицеры, так же привязанные «за квартиру» - вдумаемся, армия стала зависимым, закабаленным сословием, может, в этом и причина слабости нынешних вооруженных сил? Это не разобравшиеся в условиях потребительских кредитов люди, выплачивающие за мобильники и холодильники двойную цену.

Наконец, это все мы, вынужденные платить за коммунальные услуги, здравоохранение, образование – ту цену, которую нам назначат. Без всякого рынка или там конкуренции. Ведь, если разобраться, это тоже кабальные обязательства.

А значит – много еще в России людей, которые так и не подпали под манифест Александра Освободителя и не стали экономически самостоятельными. То есть истинно свободными. Крепостное право в России продолжается.
http://svpressa.ru/society/article/39119/