АННЕ БУНИНОЙ
 [400x]
Анна Первая
Она вздыхала так:
«Мной матушка скончалась…»,
мешая кочергой в печи свою печалость,
и ни лежать, ни сесть от боли не могла,
и так жила она в предсмертьи на коленях,
и на нее в мучительных моленьях
чуть золотой лицом от искр в поленьях
Бог, побледнев, смотрел из красного угла.
Прабабка всех — и Анны, и Марины,
Одоевцевой и Раисы Блох,
она всех женщин пишущих мирила,
но тут, к несчастью, не помог и Бог.
Когда из живота чекисты Ольге
ребенка вышибали сапогом,
кровавые ошметки и осколки
из Анны Буниной и красной комсомолки
над всей Россией реяли кругом.
И, Беллы Ахмадулиной прапра,
под шляпой, смётанной парижистой иголкой, -
она явилась к Сахарову в Горький
и хризантемами мильтонов прорвала.
Есть в женщинах-поэтах постоянность
достоинства, в отличие от нас.
Та Анна на коленях настоялась
за них за всех. Вот кто — не Бог их спас.
Евгений Евтушенко
|
|
 [400x]
Бунина А.П. (1743—1810), поэтесса, драматург, переводчица.
Художник А.Г. Варнек. Ок. 1823
|
|
А́нна Петро́вна Бу́нина (7 (18) января 1774, село Урусово Ряжского уезда Рязанской губернии) — 4 (16) декабря 1829, село Денисовка Раненбургского уезда Рязанской губернии) — русская поэтесса и переводчица; Русская Сапфо, Десятая Муза, Северная Коринна, как называли её современники.
Из того же старинного дворянского рода, к которому принадлежали В. А. Жуковский, И. А. Бунин и Ю. А. Бунин. Из одной черновой записи Анны Ахматовой: «…В семье никто, сколько глаз видит кругом, стихи не писал, только первая русская поэтесса Анна Бунина была теткой моего деда Эразма Ивановича Стогова…»
И далее — известные нам подробности из семейных хроник: «Стоговы были небогатые помещики Можайского уезда Московской губернии, переселенные туда за бунт при Марфе Посаднице. В Новгороде они были богаче и знатнее». Анна рано осталась без матери, её взяла к себе тетка. Воспитываясь у неё, в селе Урусово, Анна получила первое незамысловатое образование: она знала лишь русскую грамоту да четыре правила арифметики. Тогда этого считалось более, чем достаточно. Зато много внимания уделялось рукоделию: девушка хорошо вышивала, плела кружева. Выучиться иностранным языкам, музыке, пению нечего было и думать. Для подобных вещей существовали столицы. Когда умер старый Бунин, оставив дочери средства, дававшие ей 600 рублей дохода, Анна в 1802 году поехала в Санкт-Петербург повидаться со своим братом, морским офицером. Оглядевшись, она, к негодованию провинциальной родни, решила в столице поселиться. Подыскала квартиру на Васильевском острове и неистово занялась самообразованием, несмотря на свои уже не юные 28 лет. Она стала учиться французскому, немецкому и английскому, физике, математике и в особенности российской словесности.
Будучи уже известной в свете, совершенно неожиданно Анна заболела, у неё открылся рак, превративший оставшуюся жизнь в страдание. Лучшие медики лечили её, император лично следил за самочувствием Буниной. Было решено везти её в Англию, славившуюся в то время лекарями. Она пробыла там два года.
Кстати Вальтер Скотт, как он рассказывал, в 1817 году получил письмо от Анны Буниной, жившей в то время в Англии. Вероятно, это было не только первое письмо, полученное им от русской женщины, но и, помимо того, первое письмо, адресованное ему человеком, причастным к русской литературной жизни и притом по прямому литературному поводу. Речь шла об одной из ранних романтических поэм В. Скотта, «Мармион», и о том восторге, который вызвало это произведение у его русской читательницы.
Вернувшись в Россию, Анна сочиняла уже мало. В 1821 году выпустила полное собрание в трёх книгах. Ей была пожалована пожизненная пенсия. Последние пять лет жизни Бунина провела в Москве и ряжской деревне. Болезнь довела до того, что она не могла даже лежать, единственная удобная поза была — на коленях. К этим последним месяцам относится её стихотворение «К ближним»:
Любить меня и нет, жалеть и не жалеть
Теперь, о ближние! вы можете по воле.
Едва из тела дух успеет излететь.
Нам жалость и любовь не нужны боле.
В последние недели она усердно читала Библию. Скончалась в конце 1829 года и похоронена в деревне Урусово Рязанской губернии. Памятник на её могиле сооружён внуком сестры Марии, путешественником П. П. Семёновым-Тян-Шанским.
Хоть бедность не порок
Для тех, в ком есть умок,
Однако всяк ее стыдится
И с ней как бы с грехом таится.
К иному загляни в обеденный часок:
Забившись в уголок,
Он кушает коренье:
В горшочке лебеда,
В стаканчике вода.
Спроси зачем? --
"Так, братец! для спасенья!
Пощусь! -- сегодня середа!"
Иной вину сухояденья
На поваров свалит;
Другой тебе: "Я малым сыт!"
У третьего: "Желудок не варит!
Мне доктор прописал диету".
Никто без хитрости и без затей
Не скажет попросту: "Копейки дома нету!"
Привычки странной сей
Между людей
Мы знаем все начало!
Так будет и бывало,
Что всяк таит свою суму.
Итак, прошу не погневиться!
Ну, ежели и тот стыдится,
Что кушать нечего ему,
Кто вправду голодом томится,
То как же я подложной нищетой
Родителей моих ославлю в позднем роде?
Не ведали они напасти той,
Но жили по дворянской моде!
Палаты с флигельми в наследственном селе;
Вкруг сада каменна ограда:
В одном угле
Качели -- детская привада,
В другом различны теремки,
Из дерева грибки,
И многие затеи;
Лимоны, персики, тюльпаны и лилеи
В горшочках и в грунту,
С плодом и на цвету,
У батюшки мово считали как крапиву!
Орехи Кедровы, миндаль, --
Ну, словом, всё свое! Ни даже черносливу
Купить не посылали вдаль
На зимню трату!
Всё в садике росло, хотя не по климату.
(Губерния Рязань, Ряжск город был уезд.)
Груш, яблок... точно в небе звезд!
И все как в сахаре наливны;
И даже патока своя,
Затем что были пчелы --
Что день, то два иль три роя!
А люди-то бегут и принимают в полы!
Голубушки! Как бы теперь на них,
Гляжу на пчелок сих!
Летит красавица! вся словно золотая!
Тащит в двух задних лапках мед;
То липочку, то розу пососет,
Передней лапочкой из ротика возьмет
Да в заднюю передает.
Подчас их цела стая,
И каждая поет!
А я, поставя уши рядом с веткой,
Учусь у них жужжать,
И, мысля подражать,
Клохчу наседкой!
Сама же думаю: точь-в-точь переняла.
Ребенок я была!
Однако детская мне в пользу шалость эта:
От пчелок я и в поздни лета
Навыкла песнью труд мой услаждать,
При песнях работать,
За песнью горе забывать.
Однажды, помню я, сорвать цветок хотела,
Под листиком таясь пчела сидела:
Она меня в пальчишко чок!
Как дура я завыла...
Уж мамушка землей лечила,
Да сунула коврижки мне кусок.
В ребенке не велик умишка:
И горе, и болезнь -- всё вылечит коврижка!
Умом я и поднесь не очень подросла:
Прилично ль, столько наврала,
От главной удаляся цели!
Простите! -- на беду
Некстати пчелки налетели!
Теперь же вас назад сведу
На прежнюю беседу!
Отцу мому и деду,
И прадеду, и всей родне
Не как теперя мне,
По божеской всемощной воле
Назначено в обильи жить!
Себя, гостей и слуг кормить
Довольно было хлеба в поле.
Три брата у меня, сестрАми самтретья, --
И всем меньшая я.
Мной матушка скончалась;
Зато всех хуже я считалась.
Дурнушкою меня прозвали!
Мой батюшка в печали
Нас роздал всех родным.
Сестрам моим большим
Не жизнь была, -- приволье!
А я, как будто на застолье, 1
В различных девяти домах,
Различны принимая нравы,
Не ведая забавы,
Взросла в слезах,
Ведома роком неминучим
По терниям колючим.
Наскучил мне и белый свет!
Достигша совершенных лет,
Наследственну взяла от братьев долю,
Чтоб жить в свою мне волю.
Тут музы мне простерли руки!
Душою полюбя науки,
Лечу в Петров я град!
Заместо молодцов и франтов,
Зову к себе педантов,
На их себя состроя лад.
Но ах! Науки здесь сребролюбивы!
Мой малый кошелек стал пуст!
За каждый периОд игривый
За каждое движенье уст,
За логические фразы,
Физически проказы,
За хлеб мой и за дом
Платя наличным серебром,
Я тотчас оскудела, --
И с горем пополам те песни пела,
Которые пришли по вкусу вам.
Вот исповедь моим грехам!
Остались у меня воздушные накосы,
Но были б ноги босы,
Когда б не добрый наш монарх,
Подобье солнца лучезарна.
Что в тонких нисходя лучах,
От былья до зерна песчана,
От мошки до слона
Вливает жизненные силы!
Так им мне сила вновь дана;
И музы вновь меня ласкают милы!
29 февраля 1813
|
|
|
|
