Toulouse-Lautrec. "The Hangover" (Portrait of Suzanne Valadon),
[247x462]Морис Утрилло вырос без материнской ласки, у бабушки. Что говорить, Сюзанна Валадон (Suzanne Valadon, 1865–1938) — никудышная мать.
Укус гадюки не опаснее укуса пчелы, если тотчас отрубить змее голову и приложить срезом к ранке. Благоверная изменила — оставь её тотчас, ищи окрас поскромнее. Потому что падший ангел Денница, князь тьмы, выискивает ярких, удавистых. Хуже, когда яркая и удавистая — твоя мать. Матерей не выбирают.
Искуситель Сюзанны тоже на ‘де’ — Эдгар Дега (Edgar Degas, 1834–1917). Его плясуньи, купальщицы и циркачки бесподобны. Ну и что. Это не оправдание. Слезинка Фёдора Достоевского — пустой звук в сравнении с неприятностями Мориса из-за этих купальщиц в тазах и плясуний на проволоке.
[360x319]Нечто подобное Сюзанна однажды принесла на суд Дега. Мэтр долго, томительно долго, невообразимо долго перебирал её работы. Отложит, потом опять возьмёт. Глянет на просвет, с обратной стороны листа. Суровое испытание, кто понимает.
Degas. Obras de 1886 y 1889
Уговорил Сюзанну показаться Эдгару Дега Тулуз-Лотрек (Henri de Toulouse-Lautrec, 1864–1901). Тулуз-Лотрек заканчивал вторую дюжину зарисовок этих смотрин, когда Дега откинулся на спинку стула, скрестил руки на груди и выдавил ими из себя: „Наш человек”.
[295x428]Сюзанна принуждённо улыбнулась и обмякла. Ей не было и двадцати, персик. Тулуз-Лотрек закончил вторую дюжину зарисовок. Обольщение пожилой шлюхой библейского старца. Сусанна и старец. Старец не поддаётся: ох страшна.
„Наш человек”, — выдавил Дега из себя.
Тулуз-Лотрек хрюкнул от удовольствия: вчера Ван Гог сказал ему то же самое.
Toulouse-Lautrec put Valadon in touch with Degas who, despite a well-known misogynist streak, championed Valadon and her work for the rest of his life. Valadon become an accomplished and prolific artist, и у Мориса начались неприятности.
Сюзанна была уверена, что Дега пошлёт её рукоделие на три Ка (Küche, Kinder, Kirche), и она с чистой совестью отдаст себя малышу. Себя, а не учёную собачку Жужу. Жужу была обучена охранять Мориса, когда бабушка уносила крахмальные сорочки заказчикам. Мать Сюзанны была прачкой. Лачуга уставлена баками с кипятком. Пар, клокот, брызги щёлока. Только дитя поползло к огню — Жужу хвать его за ножку, тихонько.
„И, кроме свежевымытой сорочки, скажу по совести, мне ничего не надо”. Сорочки не моют, а стирают, Mr. Beacon. Моют кисти после работы. Успешные художники — терпентином, неудачники — винным спиртом. Терпентин получают возгонкой сосновой живицы, винный спирт — сбраживанием углеводов. Понятно, что живица для живописи более подходяща. Язык не обманешь.
Сюзанна ещё в цирке Фернандо научилась очеловечивать [317x500]домашних животных. Сорвёшься с проволоки — телесное пропитание.
Она и сорвалась. Оказывается, на цирке свет клином не сошёлся. Работать можно в спокойной обстановке, за достойную плату. Роскошное общение: работодатели — художники. Цвет нации, как выяснится позже. Но Калигулу Сюзанна оставила при себе.
Этот козёл стал знаменит на весь Монмартр. Раскладывают рисунки. Выпускают Калигулу. Подойдёт и съест. Не все. Один оставит, лучший. Ещё и бородой обметёт. Зрители в восторге.
Разумеется, Эдгару Дега и раньше показывали отобранные козлом вещи, но никто не получил одобрения. Ни слова похвалы. Потому что Калигула работал честно только со щедрыми. С теми, кто сначала давал ему капусты. Впроголодь он работал вполглаза. Феликса Валлотона, одного из Les Nabis, он подвёл-таки под монастырь, то бишь палку разъяренного Дега.
Сказать по правде, козёл разбирался в изобразительном искусстве, как говорящий попугай — в хоровом пении. Калигула обладал изощрённым слухом, и только. Верный глаз был у его хозяйки. А Феликса давно следовало проучить: не лапай.
Мсье Дега Сюзанна знавала давненько, и привыкла доверять.
Художник Эдмон Эзе, друг детства Утрилло, близкий друг Сюзанны Валадон, утверждал, что между ней и Дега существовало нечто большее, нежели просто профессиональные отношения. Эти домыслы Сюзанна неоднократно опровергала. На резкий вопрос критика Флорана Фельса: „Сюзанна, ты позировала Дега. Ты с ним спала?” — она ответила: „Я? Никогда. К тому же он очень боялся женщин”. — „Боялся женщин? А ты бы согласилась? Несмотря на разницу в возрасте?” — „Еще бы. Никогда и никто не превозносил так мою кожу, волосы и мышцы. Он расхваливал меня, как если бы речь шла о хорошей лошади или танцовщице”.
Дега не выносил чужого, будь оно и Леонардо. А пастель Сюзанны купил. И повесил в своей холостяцкой спальне. И преподал несколько уроков. И Сюзанна обставила саму Берту Моризо (Berthe Morisot, 1841–1895): in 1894 she became the first woman to be admitted to the Société Nationale des Beaux-Arts.
В 1894 году Морису было 11 лет, а пил он с семи.
Лучше бы Дега оставил в спальне Сюзанну, а её произведение поселил через стенку. Наверное, эти двое не бросили бы его на старости лет, двое преданных учеников. Но Дега прислушался к наброскам хитреца Тулуз-Лотрека, и остался слепнуть в одиночестве.
Сюзанна поневоле вернулась в спальню коротышки Анри — доучиваться, подглядывая. На предложение дружка сочетаться с ним законным браком она ответила жарким поцелуем. Зачем это, прелесть моя. Нам и так хорошо, милый.
Почитатели художника-уродца никогда не простят ей этого. А поклонники Эрика Сати (Erik Satie, 1866–1925) — благословляют. Единственной женщиной Эрика была Сюзанна. Он предложил ей руку и сердце в первую же ночь. Подумаю, сказала Сюзанна. И бросила его через полгода. Эрик Сати оказался однолюбом, поэтому так расцвело музыкальное искусство нашей родины. Свою неутолённую страсть он излил в звуках.
[200x393]Сюзанна позировала Ренуару для его «Танца в Буживале» на сносях. Морис Утрилло незримо присутствовал в живописи Франции за полгода до своего появления на свет, да что толку.
Когда парню исполнилось шестнадцать, это был конченый человек. Все поставили на Морисе крест: изготовитель абажуров, переписчик нот. Чистильщик обуви, и тот прогнал Мориса спустя месяц. А чистильщики пьют побольше сапожников.
Все отвернулись от Мориса, кроме слепой собачки и глухой бабушки.
Когда ребёнок разрушает себя из ненависти к родителям, брань и увещевания бесполезны. Если он мстит любя, возможны чудеса. Морис втайне обожал свою мать и всегда затыкал уши, когда бабушка обзывала её стервой и потаскухой. Он перестал напиваться, как только Сюзанна вернулась к нему.
Один русский сказал: “Жизнь без начала и конца. Нас всех подстерегает случай”. Другой русский назвал случай “бог изобретатель”. Умеют найти слова.
Сюзанна никогда не питала к сыну тёплых чувств, никогда. Мы любим окружающих за свои благодеяния и ненавидим за причинённый им вред, сказал Виктор Гюго. Вернулась к сыну эта женщина не по зову сердца, а из скупердяйства, скаредности. Случайно проговорилась собеседнику, что её сын — пропойца. А вы попробуйте отвлечь его от рюмки окулохиромоторикой, мадам. Рисованием, проще говоря.
Собеседник случайно оказался не только сведущим, но и проницательным человеком: Сюзанна знала счёт деньгам. Расходы на художественные принадлежности не идут ни в какое сравнение с оплатой лечения, совершенно бесполезного. И учителей нанимать нет нужды, сами с усами.
Сказано — сделано. Сюзанна положила на стол червивое яблоко и сунула Морису огрызок карандаша. Нарисуй, обормот. Огрызок упал на пол: похмельное дрожание конечностей, тремор. Тогда Сюзанна усадила Мориса к себе на колени, вложила карандаш в его руку и принялась водить этим сооружением по бумаге.
Вскоре урок пришлось прервать: бумага размокла. Это плакал Морис. От счастья. Он впервые сидел на коленях у мамы.
Сейчас я вытру свои сопли: читать такое невыносимо. Ну и ходули валяются на «Хлебникова поле». Берегите ноги, путники.
Сюзанна четыре года передавала сыну знания, добытые на неведомых госпоже Моризо дорожках, — это совершенная правда, то есть штамп и клише.
Двадцати пяти лет отроду Морис выставил свою первую самостоятельную работу.
К тридцати у него с руками отрывали виды Монмартра и Нотр-Дам де Пари.
В сорок семь — наградили орденом Почетного легиона.
Солнце встаёт на востоке, Темза впадает в Северное море, Морис Утрилло — самый подделываемый художник в мире. Истины, не требующие доказательств. Но незыблемая — только третья, про подделки. О мнимой неизменности восходов солнца мы поговорим в произведении «Красотка», а Темзы, того и гляди, не станет вовсе. Поглотит пучина морская Британские острова — и незачем будет ей течь. Потепление, сэр. А Морис Утрилло так и останется самым подделываемым художником, что бы ни произошло с погодой.
Каковы последствия изобличения подделки? Последний по счёту владелец теряет всё, а предыдущие потирают руки: вовремя избавились. Это последствия изобличения лже-Гогена или Пикассо, сработанного ловкачом Охмурильо-де-Лохильо. С доказанной подделкой Мориса Утрилло всё может оказаться с точностью до наоборот. Гордый обладатель дерёт нос и цену, а предыдущие простачки беснуются с досады. Но это если доказано, что подделка 1) с ведома самого Мориса Утрилло; 2) и даже подпись его собственноручная; 3) а злоумышленника зовут Сюзанна Валадон. Совсем как у любимого эфиопами Пушкина: тройка, семёрка, туз, который дама пик Сюзанна. Такая доказанная подделка стоит бешеных денег.
[300x331]Бывает и наоборот: рука Мориса, а подпись Сюзанны, видите? Тоже дёшево не отдадут.
Это всё потому, что запои мсье Утрилло иной раз приходились на важный заказ. Сорвать сроки — потерять лицо. А ты в лечебнице от бесеняток отбиваешься. Мама втайне пристроила. К тому самому советчику проницательному, психиатру. Болезнь есть болезнь. Спросят, как поживает мсье Утрилло. Пишет как заведённый, день и ночь. Нет, никого не принимает. Краски подсохнут — дадим знать.
А просто подделка не стоит ломаного гроша.
В. Молотилов
