Надежда Винокур
Пускай из моды вытеснен альбом -
Он для меня как дедушка любимый:
Прелестная есть старомодность в нем
И дух любезности - неповторимый?
А.И.Куприн
Сегодня фамилия Цетлиных многим уже известна. И тем не менее напомним вкратце историю этой замечательной семьи.
В начале 1900-х годов дочь крупного московского ювелира Мария Тумаркина уехала учиться в Швейцарию, где получила диплом доктора философии. Там же она познакомилась с революционным кружком молодых эсеров, стала активным его участником и по возвращении в Россию была арестована. В то же время в Петропавловской крепости находился один из лидеров социал-демократического движения Н.Д.Авксентьев, и там состоялось бракосочетание Марии Тумаркиной и Авксентьева. Ее вскоре выпустили, а Авксентьев бежал из тюрьмы. Молодая пара уехала за границу, и в 1907 году у них родилась дочь Александра. Брак этот был совершен не столько по любви, сколько по общности идейных и политических интересов, и уже в 1909 году супруги расстались, сохранив самые дружеские и добрые отношения. А годом позже Мария Самойловна вышла замуж за другого участника швейцарского кружка, М.О.Цетлина. Михаил Осипович, родившийся в благополучной состоятельной семье, бывшей совладелицей чайной фирмы Высоцкого, как и многие молодые люди того времени, с энтузиазмом бросился в революцию, однако наказания избежал, уехал в Швейцарию, где и познакомился со своей будущей женой. В 1917 году, после февральской революции, Цетлины вернулись в Россию, поселились в центре старой Москвы, в Трубниковском переулке, и стали собирать у себя друзей - людей из литературно-художественного мира, устраивать вечера чтений, дискуссий, затягивавшихся иногда до утра. С этих времен и принято отсчитывать историю гостеприимного салона Цетлиных, которому суждено было сыграть важную роль в судьбах русской эмиграции.
Вот что вспоминает И.Эренбург в своей книге "Люди, годы, жизнь": "В зиму 1917-1918 года в Москве Цетлины собирали у себя поэтов, кормили, поили, время было трудное, и приходили все - от Вячеслава Иванова до Маяковского. Эренбург упоминает также среди гостей Бальмонта, Хлебникова, Цветаеву, Мандельштама. В мемуарах младшей дочери Цетлиных, Ангелины Цетлиной-Доминик, говорится (со слов родителей) об этом периоде как о "самом насыщенном и захватывающем".
Но пора перейти к альбому. Это маленькая книжка, размером 11,5 на 15,5 см. Альбому около восьмидесяти лет, он побывал во многих руках, совершил путешествие из Европы в Америку, и годы оставили заметный след на его внешнем виде. Краски материи, которой обшит переплет, очевидно, муара в прошлом, потускнели и выцвели, а сама ткань, распадающаяся на отдельные нити, поредела и стала похожа на канву для вышивания. Хорошо сохранился лишь золотой обрез. Страниц всего 59, из которых 16 остались не заполненными. Некоторые из них переложены ставшей уже совсем ветхой папиросной бумагой. Записи охватывают период с 1919 по 1960 год, в основном они относятся к 1920-м, парижским, годам.
Начнем с автографов писателей-прозаиков старшего поколения, писателей "бунинско-шмелевско-купринской традиции реализма", - как определяет эту группу Н.Берберова, прибавив: "их термин, не мой". Различные по духу и творческой манере, все трое принадлежали к близкому цетлинскому окружению, и более всех, конечно, Бунин. Это изумительное стихотворение хорошо известно - оно, возможно, одно из лучших бунинских стихотворений:
И.Бунин. Цирцея. Автограф из альбома М.С.Цетлиной
А вот Куприн, как было сказано выше, стихов почти не писал и сам говорил: "Я знаю, что мои стихи плохи, я отношусь к ним, как к застольным шуткам". Его четверостишие, приведенное вначале и записанное на оборотной стороне бунинской "Цирцеи", - явно экспромт, но экспромт, безусловно, удачный. Однако в цетлинском альбоме есть еще одна страница с записью писателя: "Ребенок зачатый без любви и мысль задуманная вяло осуждены на гибель". После этого три звездочки и: "1-ый нумер "Окна" появился на свет здоровым и бодрым. Пусть живет! А.Куприн. 4/IV-23."
Кстати, с этим же альманахом связана другая запись в альбоме, принадлежащая М.И.Ростовцеву. "Милому дому Цетлиных. Из этого "Окна" так радостно смотреть на русский Париж. В этом уюте макет русской милой, радушной... интеллигентной, старой привычной жизни Петербурга. Хотелось бы заглядывать в это красивое окно почаще из сырых сумерек Америки. М.Ростовцев, Париж 14 июля 1923 г.".
В середине альбома, на развернутом листе, - отрывок из повести И.С.Шмелева "Неупиваемая чаша": "Но весной до тоски тянула душа на родину. Помнил Илья тихие яблочные сады по весне, милую калину, как снегом заметанные черемухи и убранные ягодами раскидистые рябины. Помнил синие колокольчики на лесных полянах, восковые свечечки ладанной любки, малиновые глазки-звездочки липкой смолянки и пушистые георгины, которыми убирают животворящий крест. И снеговые сугробы помнил, вьюжные пути, и ледяные навесы в соснах. Помнил гул осенних лесов, визг и скрип санный в полях и звонкий, и гулкий, как колокол, голос мороза в бревнах. Весенние грозы в светлых полях и ласковую, милую с детства радугу..."
Под текстом - Ив.Шмелев, ниже "Неупиваемая чаша" Гл.VII, слева - 26/13 мая 1927 г. Севр.
Через два года после того, как держал в руках альбом Бунин, заглянул туда его близкий приятель М.А.Алданов. И вот что он написал: "On ne s'imagine pas combiеne d'esprit il faut pour n'etre pas ridicule". И далее по-русски: "После неудачной попытки уронить глубокую мысль рядом со стихами Бунина и рисунком Бурделя отступаю на заранее подготовленные позиции: снисходительность - прерогатива той богини, о которой пишет Иван Алексеевич. М.Алданов. 13.11.22."
З.Н.Гиппиус, известная в русских кругах как человек весьма пристрастный и не самый добрый, по всей вероятности, к Цетлиной относилась сердечно. В альбом ее рукой вписано стихотворение "Ей":
Четверостишие Мережковского похоже на экспромт:
Без веры давно, без надежд, без любви,
О, странно-весёлые грезы мои!
Во мраке и сырости старых садов
Унылая яркость последних цветов.
Имена Мережковского и Гиппиус всегда объединяют с именем Владимира Злобина, на котором лежали обязанности как секретаря "Зеленой лампы" (отбор участников, оповещение о заседаниях, сбор средств на найм помещения), так и домашние функции во время воскресных чаепитий в квартире Мережковских на rue du Colonel Bonnet, с интерьером в стиле модерн. В.С.Яновский в своей книге "Поля Елисейские", ехидно отметив, что "заложник Мережковских Злобин подавал чай. Звонили, Злобин отворял дверь", а еще назвав его недоучившимся петербургским мальчиком, упоминает тем не менее его среди влиятельных поэтов. В альбоме Марии Самойловны Злобин тоже оставил стихотворение:
Я не люблю тебя, луна,
Твой свет, безвольно отраженный,
Когда ты зла и холодна,
Мой дух тревожишь полусонный,
Вставай, плыви из-за кустов
На вой собаки неизвестной,
И освещай в ограде тесной
Верхи кладбищенских крестов.
А здесь тебя я не хочу,
Я счастлив радостью земною
И только ясному лучу
Окошко раннее открою
Вл.Злобин. Париж, 1922.
Вторым лицом после Бунина, на которое распространялись особые заботы и беспокойство Цетлиных, была, пожалуй, Н.А.Тэффи. Талантливой, остроумной, блестящей рассказчице, душе общества, Тэффи, постоянной участнице всех эмигрантских сборищ, литературных вечеров и благотворительных балов, жилось очень нелегко. Хроническая нехватка денег (Тэффи в шутку говорила, что не может завести кошку, потому что нечем будет ее кормить), больное сердце. Постоянно имя Тэффи встречается в переписке жены Бунина Веры Николаевны с Цетлиной, и в одном из писем Веры Николаевны есть короткая фраза, выделенная особым почерком: "На что живет Тэффи - не знаю". В дневнике той же Веры Николаевны, от 22 янв./4 февраля 1922 г., читаем: "От 4 до 6 у Цетлиной "Concert" франц. артистов в пользу Тэффи..." Таких вечеров, сборов средств и посылок из Нью-Йорка было немало. Тэффи записывает в альбом Марии Самойловны посвященное ей лирическое стихотворение:
Поднимались тихие ресницы,
Улыбались тихие глаза...
Если видны на небе зарницы -
Это значит где-нибудь гроза.
Это значит - было или будет,
Или даже может быть сейчас
То, о чем во веки не забудет
Видевший улыбку тихих глаз...
Тэффи. (Без даты)
М.О.Цетлин, всю жизнь остававшийся влюбленным в свою жену, записывает в ее альбом следующие, полные пафоса и возвышенного чувства, строчки:
М.С.Ц.
Сияйте, сияйте, сияйте, глаза
Лазурью небес, серафическим светом.
Пусть редко Вас слезы темнят и гроза
Стальным зажигает Вас цветом.
О, милая жизнь, неземная душа,
Без них не могла б ты сказаться без слова.
Не знали бы мы, что живешь ты дыша
Лазурию мира иного.
Ты - раненный жизнью, больной серафим;
Как скудны, как грубы земные селенья!
Лазурью в лазурь, к небесам голубым
Сияют немые моленья...
Амари. 7 апр. 1922.
Есть продолжение и на обороте страницы:
Одна звезда упала
Сияя сияньем кристалла,
Влажным блеском росинки,
Теплым светом слезинки.
Но пожелать я успел
В тот быстрый миг,
(Словно я тихую песню спел
Иль тайну постиг)
Тебе пожелал я счастья
О, сестра моя!
Тебе пожелал я звездной доли,
О, звезда моя!
Вообще, когда говорили о "салоне" Цетлиных, более всего имели в виду, мне кажется, Марию Самойловну. Она поистине царствовала там. Милый, радушный Михаил Осипович был не так заметен в своей собственной гостиной, он был скромен и избегал публичного чтения, не считая себя большим поэтом. "Стихи мои, кроткие серны, Еле виден ваш след" - писал он.
Мария Самойловна, умная, прекрасно образованная, умела держать себя в обществе, поддерживать и направлять беседу, удивлять присутствующих приглашением новых, интересных людей. Наконец, "она была очень красивой женщиной, и красоту свою сохранила до глубокой старости. Мария Самойловна стала музой для многих..." - пишет А.Седых. Ее лицо, особенно большие выразительные глаза, постоянно привлекали восхищенное внимание художников. Сергей Поляков, будущий известный художник, выступивший в данном случае как поэт. Вот его стихотворение:
М.С.Цетлиной.
Люблю Ваш увлажненный взор
И блеск смеющихся очей -
В них влажность ласковых озер
И песня тихих камышей.
Русалки в черных челноках
Там ткут серебряную сеть -
В душе растет невольный страх,
Что мне их дар не одолеть.
И вот, один на берегу
В тревожном счастье стерегу
Мой сон, готовый улететь.
Томиться дольше не могу.
Ты, сердце вещее, ответь:
Мне плакать надо или петь.
Далее идет подпись и дата: Париж, 14 марта 1922.
В альбоме мы находим записи, сделанные и молодым поколением писателей и литераторов, входивших в кружок Цетлиных. Многие из них были участниками "Союза молодых писателей и поэтов", образованного в 1925 году. Н.Н.Берберову связывали с Цетлиными долголетние дружеские отношения. Стихотворение, записанное Берберовой в альбом, относится к парижскому периоду:
Той же датой, 23 июля 1926, при совместном посещении салона Цетлиных, помечено и записанное в альбоме Ходасевичем его стихотворение "Слепой":
Палкой щупая дорогу,
Наугад идет слепой,
Осторожно ставит ногу
И бормочет сам с собой.
А на бельмах у слепого
Целый мир отображен:
Дом, лужок, забор, корова,
Клочья неба голубого, -
Все, чего не видит он.
Владислав Ходасевич. Париж, 23 июля 1926.
В цетлинском альбоме Ходасевич записал еще одно стихотворение. Это произошло 26 августа 1926 года. Стихотворение так и называется - "В альбом". Оно не было напечатано ни в одном из сборников сочинений Ходасевича и представляет собой поэтому первую публикацию.
Когда б лазоревые крылья
Мне пристегнуть к своим плечам
И эдак взвиться без усилья
Для удовольствья милых дам
И как из рога изобилья
На них с неведомых планет
Просыпать розовый букет, -
Тогда б, наверно, я по праву
Снискал себе любовь и славу,
Мой обольстительный портрет
Желала б каждая обрамить,
Перо из крыл или сонет
Просила б каждая на память,
А я порхал бы между них,
Румян и весел, как жених.
Все говорили б: "Как приятно:
Сидел, сидел - да и взлетел,
Не навсегда, не безвозвратно, -
А порх-порх-порх - да и обратно.
Всему же должен быть предел:
Взлетел - и сел, взлетел - и сел.
Владислав Ходасевич. 1926, 26 августа.
Среди талантливых людей, умных и интересных собеседников, которые перебывали в гостиной Цетлиных, особо выделялся М.А.Осоргин. Его любили все - за ровный и веселый нрав, доброжелательность, постоянное желание помочь в беде. Вот как описывает свою встречу с ним В.С.Яновский: "Светлый, с русыми, гладкими волосами шведа или помора, это был один из немногих русских джентльменов в Париже... Как это объяснить, что среди нас было так мало порядочных людей? Умных и талантливых - хоть отбавляй! Старая Русь, новый Союз, эмиграция переполнены выдающимися личностями. А вот приличных, воспитанных душ мало"
"...Внимательный, снисходительно-добрый и часто иронический, а порой умеющий и посмеяться" Михаил Осоргин65 оставил в альбоме Цетлиной рисунок, где Осоргин изображает себя вихрастым мальчишкой в коротких штанах и огромных башмаках, стоящим у могилы с вечным огнем, и шутливое стихотворение под названием "Le Fils du Sоldat Inconnu.
Альбом Цетлиных отмечен и известнейшим именем М.Л.Гофмана, человека знаменитого, прежде всего своими работами и исследованиями о Пушкине. Страница со стихотворным посланием Цетлиной отличается от прочих, сделанных порой небрежно, размашисто, как бы наспех. Стихотворение Гофмана - изящное, элегическое по настроению, записано красиво, тонким, нервным почерком:
Все мы случайные прохожие,
Но наши встречи неслучайны.
И нам порой на бездорожии
Горит огонь необычайный.
И между ложью и соблазнами
Любовью вспыхнут наши речи.
И, расходясь путями разными,
В душе уносим память встречи.
Подпись витиеватая, с росчерком - МодГофман, 1.XII.1922 Париж.
Есть в альбоме еще одно поэтическое имя - это В.Л.Корвин-Пиотровский, и стихи, записанные им, относятся к более поздним временам - американскому периоду жизни Цетлиной (Михаила Осиповича давно уже не было в живых). В литературных кругах Корвина-Пиотровского считали одаренным поэтом, но широкого признания он не получил. Вот его стихи:
Не первым вздохом, не свиданьем,
Не наготой покорных плеч -
Мы счастье мерим после встреч
От них оставшимся страданьем.
Мы счастьем, может быть, зовем
Лишь безнадежный плач о нем...
Вл.Корвин-Пиотровский 2.V.60 Paris.
Духовная и интеллектуальная атмосфера салона Цетлиных неизменно привлекала и художников, бывших здесь частыми гостями. Среди них, самые близкие и любимые хозяевами - Н.С.Гончарова и М.Ф.Ларионов. Старшая дочь Марии Самойловны Александра (в семье ее называли Шурочкой) в Париже училась живописи у Гончаровой.
Н.Гончарова. Натюрморт. Акварель из альбома М.С.Цетлиной
Обратим внимание на одну из альбомных страниц, разделенных пополам. На одной половине - окончание стихотворения Ходасевича "В альбом", о котором шла речь выше; на другой - три четверостишия с надписью "Посвящается А.А. 1921". Вот оно:
Горошек прелестный, изящный и скромный,
Средь травки зеленой и тонких кустов,
Растет возвышаясь в колючках укромный,
Маня переливом разных цветов.
Малиновой лентой в косе золотистой
Горит, и мне мнится наш север и рожь...
И хочется звонко ему засмеяться,
Малиновым смехом в зеленых мечтах,
И с ласкою нежной к нему прикасаться,
Как синие струйки в его лепестках.
Подпись - Н.Г.1922.
Это стихотворение, посвященное А.А. (Александре Авксентьевой. - Н.В.), было написано, когда Шурочке шел пятнадцатый год. Наталья Сергеевна, старый друг семьи Цетлиных, очень любила свою ученицу, считала ее талантливым и серьезным художником, гордилась ее успехами. В альбоме два прелестных натюрморта Гончаровой. Это работы из серии знаменитых гончаровских цветов и букетов: на фоне алого настенного коврика - кувшин с ярко-оранжевыми ноготками, стоящий на черной поверхности стола, рядом с кувшином - такой же формы чаша и открытка с надписью: N.Gontcharova.
Многие художники, входившие в группу "Мир искусства" и впоследствии переселившиеся в Париж, тоже посещали салон Цетлиных. С начала 1920-х годов в Париже жили и работали С.А.Сорин, А.Е.Яковлев, Д.С.Стеллецкий (он оказался в Париже раньше других - в 1914 г.), Г.К.Лукомский. Сориным в альбоме оставлена акварельная зарисовка: густо-синее небо, морской берег, стоящее на горе белое здание; его глухие стены с крошечными отверстиями-окошками напоминают по архитектуре мавританскую крепость. Определить, изображено ли художником реальное место, или это фантазия, не представляется возможным, скорее всего, второе. Рисунок подписан: Paris, le 6 (месяц неразборчив) 27.S.S.
А.Е.Яковлев, тяготевший к народному творчеству и персонажам русских народных сказок, изобразил красочную жар-птицу. И хотя рисунок выполнен в черно-белых тонах, он образен и фантастичен. Под рисунком подпись: A.Jacovleff,1920. Яковлев был знаком с Цетлиными еще в России, ему принадлежит портрет Марии Самойловны, написанный в начале 1917 года.
На развернутой странице альбома - жанровая сцена: скачущие всадники, вооруженные луками и стрелами. Вздыбленные лошади, примятая трава, позы седоков выразительно передают картину нашествия, атаки. Одеяние и островерхие шапки воинов делают их похожими на азиатских завоевателей. Тема характерна для художника, увлекающегося древнерусскими и историческими мотивами.
В 1900-1906 годах Стеллецкий исполнил и сопроводил рукописным текстом иллюстрации к "Слову о полку Игореве", которые приобретены Третьяковской галереей. Рисунок в альбоме, может быть - один из эскизов, он сделан акварелью в резких зелено-синих тонах. На странице слева написано: Paris le 27 oct. 1919, справа подпись - D.Stelletsky.
В альбоме есть рисунок, сочетающий в себе действительное и вымышленное. Он имеет название - "Воспоминание о Петербурге". Зарисовка, сделанная карандашом, принадлежит Г.К.Лукомскому. Его подпись - Лукомский - еле видна в правом углу страницы. Художник уехал из России в 1920 году, и со временем в его памяти, очевидно, стерлись картины и приметы города, который он и не очень хорошо знал, ибо провел там не более трех лет, когда занимался в подготовительных классах живописи и позже, в 1917 году, став руководителем работ по описи и реставрации памятников Царского Села. Рисунок сделан по памяти: в него попали разные места и здания Петербурга : слева - фрагмент портика Исаакиевского собора, справа - Александрийский столп, здание Петропавловской крепости заслонено видом Английской набережной. Однако все это и жанровая сцена на первом плане чудесно воссоздают облик города.
Чаще других в доме Цетлиных бывал выдающийся мексиканский художник Диего Ривера, проживший в Европе, почти все время в Париже, с 1907 по 1921 год.
В альбоме Цетлиных мы видим скромный натюрморт: горшок с цветами, рядом - два лимона и яблоко. Почти незаметно прочерчены контуры стены, окна и стола, накрытого белой скатертью. Рисунок выполнен акварельными красками - розовой, желтой, зеленовато-голубой. Глядя на этот букет, на его мягкий колорит, трудно представить себе, что он сделан не тонкой женской рукой, а могучим гигантом, бородачом Диего, который позднее заявит о себе созданием монументальных фресок и фантастических мозаик. Однако авторство художника подтверждается подписью художника: A Maria Samuelowna, D.M.R. hommage respectueu.
А.Бурдель. Масонские символы. Акварель из альбома М.С.Цетлиной
Предмет гордости цетлинского альбома составляет, несомненно, рисунок Бурделя. Он сделан на развернутой странице, слева, в круглой раме, - рука, ниже подпись: destin de la main du sculpteur. Справа - ... mon monogramme et l'amitie, и под виньеткой подпись - Antoine Bourdelle. Рисунок содержит некий знак, который предположительно можно отнести к масонскому символу. Сведений об отношениях и встречах французского художника с Цетлиными найти не удалось, но факт знакомства подтверждается дважды: рисунком в альбоме с подписью "Antoine Bourdelle" и его работой - "Бронзовый бюст Марии Самойловны Антуана Бурделя... большого друга семьи, подарок музею от Александры и Бориса Прегелей".
И, наконец, два рисунка, принадлежащих к американскому периоду жизни Цетлиных. Один из них - мужская фигура с устремленной ввысь головой, являющая собой порыв, экспрессию, - сделан художником Сергеем Ивановым. Надпись наверху: Другу Марии Самойловне Цетлин.
Подпись: Serge Ivanoff. 3 mars 1960. New Jork.
В 1922 году Московский Художественный театр отправился в свое первое зарубежное турне по Западной Европе и Америке. Гастроли в Париже длились с 1 по 24 декабря 1922 года. С этими сроками совпадают записи К.С.Станиславского и О.Л.Книппер-Чеховой в альбоме М.С.Цетлиной. Мхатовцы привезли в Париж три спектакля: "Царь Федор Иоаннович" А.К.Толстого, "На дне" Горького и чеховский "Вишневый сад". Играли на двух сценах в театре "Елисейские Поля" (директор Жак Эберто, он же импрессарио МХТ) и "Le vieux colombier"94 (директор Жак Копо). Начавшись с колоссального успеха после премьеры "Царя Федора", с восторженного признания прессы, спектакли далее шли неровно, частично с малыми сборами. Станиславский жаловался, что Париж трудно завоевать. Но после "Вишневого сада" снова пришел успех, прекрасные отзывы и публики, и критики, и коллег-актеров.
Записи Станиславского и Книппер-Чеховой в цетлинском альбоме помечены 24 декабря, накануне отъезда. Скорее всего, в этот день артисты нанесли визит новым знакомым, поздравили их с Рождеством, оставив на память несколько теплых благодарных слов. "Буду всегда помнить Париж, 1922 год - декабрь - гастроли нашего театра и всех друзей, которые так тепло нас принимали и вместе с нами волновались за русское искусство", - пишет Станиславский, добавив дату: "1922-24, XII Париж". А О.Л.Книппер записывает следующее: ""Искусство - самое верное убежище, куда мы можем уйти от окружающего мира, но и слиться с этим миром мы всего вернее можем через искусство" (Гёте). Никогда не забуду безумных дней в Париже в декабре 1922 г. Ольга Книппер-Чехова".
Среди тех, кто посещал салон Цетлиных и оставил в альбоме свою запись, были и музыканты: композитор А.Т.Гречанинов и пианист А.К.Боровский104. Гречанинов был знаком с Цетлиными еще с московских времен, бывал в их особняке на Поварской, участвуя в литературно-музыкальных вечерах. К этому времени он уже закончил Московскую и Петербургскую консерватории, в последней был учеником Н.А.Римского-Корсакова по классу композиции. На странице альбома две нотные строчки, между которыми слова - Край ты мой, родимый край! Какому произведению композитора они принадлежат, определить не удалось. Подпись - A.Gretchaninoff, даты нет.
Запись Боровского разгадать трудно, она явно имеет какой-то подтекст. Над нотной строкой под пометой а) написано: из Римскаго! Под пометой б) идет текст на латыни: Coniugatio hominis et femicae (?) consortium omnis vitae est...105 Далее - Пианист - он же "юрист" А.Боровский. Ниже - 26 марта 1923 г., еще ниже - расшифровка пунктов а) и б): а)Корсакова, б)Права.
Салон Цетлиных, носивший в начале своего существования характер литературно-художественного кружка, как уже упоминалось, в эмиграции приобрел и политическую направленность. Все чаще поднимались при встречах политические проблемы, происходили бурные споры, сталкивались разные мнения, и не удивительно, что многие известные еще в России политические деятели, - кадеты, эсеры, участники белого движения, - ушедшие в Париже в издательскую и журналистскую работу, были постоянными посетителями вечеров в доме Цетлиных.
Среди них в первую очередь нужно упомянуть П.Н.Милюкова. Цетлиных и Милюкова связывали общие издательские дела и просто приятельские отношения, хотя они стояли на разных политических позициях. Милюков, один из лидеров партии кадетов, был сторонником конституционной монархии, Цетлины же еще с дореволюционных времен принадлежали к партии эсеров, социалистов-революционеров. На одной из страниц цетлинского альбома, перевернутой вверх (может быть, Милюков не обратил на это внимание, или торопился, или просто озорничал), - стихотворение, посвящение Марии Самойловне. Вот оно: Entre homes tout est permis106 (эта строчка - в качестве эпиграфа). Далее следует текст, в котором есть доля и комплимента, и шутливого упрека:
Не знаю, Вы жалеете ль о том,
Что не бросаю я "Венере" нежных взоров,
Что пред "Мадонной" не лежу ничком, -
Что стиль поэзии сменился стилем споров.
Но как мне быть, когда цевницу Музы
На острый меч войны решили Вы сменить?
Вы разбиваете пленительные узы
И сами рвете золотую нить!
Смущенного Дидро когда-то Катерина
Утешила: entre hommes tout est permis:
Пусть так, пусть будет спор у нас "между людьми":
Вы "человек",.. но все же, не "мущина"!
Протест напрасен: пленник покоренный,
Я все ж у Ваших ног, хоть песни не пою.
Сражен навек в словесном я бою,
И черный мрак царит в душе моей смятенной...
Подпись: П.Милюков, 16 сентября, 1922, ниже - в день разлуки без свиданья, М.С.Цетлин - на прощанье.
Легко можно себе представить, какие "словесные" сражения и жаркие споры происходили между Марией Самойловной, которая, по словам В.Н.Буниной, была "очень заряжена. В ней сидит политик", и спокойным, сдержанным, но твердо стоявшим на своих принципах лидером кадетской партии Милюковым. Видимо, разгар этих полемических бесед пришелся на весну и лето 1922-го, когда в силу обстоятельств Милюков жил у Цетлиных. Несходные политические события совсем не мешали им быть в дружеских отношениях, часто встречаться - и не только по делам. Павел Николаевич был человеком блестящего образования и разносторонних интересов. Страстный библиофил, меломан, скрипач-любитель - так вспоминают о нем его друзья и коллеги. Ангелина Цетлина вспоминает, что в 1939 году видела Милюкова не раз на даче Цетлиных в Севре.
Называя имена литераторов, оставивших свои стихи или записи в альбоме Цетлиной, я намеренно до сих пор не упомянула о С.Ю.Прегель, талантливом поэте и человеке необыкновенной доброты и отзывчивости. Ей суждено было не только снискать симпатии, любовь и благодарность многих литераторов-эмигрантов, осевших в Париже, но и сыграть благотворную роль в судьбе дочери Марии Самойловны - Шурочки Авксентьевой. В 1932 году, когда С.Ю.Прегель переехала из Берлина в Париж, она быстро вошла в круг Цетлиных и подружилась с ними. Как-то, уже в 1937 году, когда в доме Цетлиных был устроен литературный вечер Софьи Юльевны, она привела с собой брата Бориса. Вскоре Александра Николаевна вышла за него замуж и стала А.Н.Прегель. Последующие годы только укрепили так счастливо начавшуюся дружбу Софьи Юльевны с новой семьей ее брата. Именно по этой причине здесь объединено ее имя с кланом Цетлиных. Вслед за ними Софья Юльевна тоже в начале войны уехала в Америку, но в 1950 году снова вернулась в Париж. На одной из последних страниц альбома мы видим стихотворение, подписанное София Прегель:
Марии Самойловне Цетлин. В альбом.
Сельский отдых, милые резвушки,
Взор лукавый с грустью незнаком, -
Так писал Василий Львович Пушкин
Ветреной красавице в альбом.
Комплимент старинный, тонкий, в меру
Был наперчен. Злость его легка.
Над руинами в тот край Цитеру
Тихо проплывали облака.
А потом перевелись посланья
И былое обратилось в прах,
Но остался - от его сиянья -
Отблеск нежного полупризнанья
В Ваших романтических глазах.
Подпись и дата - 28 июля 1960 г. Париж.
"Солнечная Софочка" - так называла ее Ирина Одоевцева, видевшая от Софьи Прегель много добра и помощи:"...она альтруистичная и душевно и умственно щедра до расточительности..."117 Любопытно, что Н.С.Гончарова в стихотворении, посвященном Софье Юльевне (а мы уже знаем, что Гончарова иногда писала стихи, вспомним ее трогательное посвящение ее ученице, Шурочке Авксентьевой.- Н.В.), сравнивала ее с нежной бабочкой, с райской птицей, розовой, как заря, несущей свет и радость, полной "силы и жизненности, как спелый колос"118.
Б.Ю.Прегель принадлежал к категории людей, которые были талантливы во всем. С малых лет он увлекался театром, ставил спектакли, сочинял музыку, дирижировал, одновременно мечтая стать редактором журнала. Почти все эти интересы совместились в его жизни, но главным делом стала наука - атомная энергетика, в области которой он успешно и плодотворно работал всю жизнь, добившись почетных наград, дипломов и европейской славы. В жизни же это был веселый, жизнерадостный, щедрый человек. Свою тещу, М.С.Цетлину, он очень любил, о чем говорят его стихи, помещенные в альбоме рядом с рисунком Александры Николаевны, его жены:
Рушатся вокруг семейные устои,
Как в лесу засохшие дубы,
Вы же верите, что человек достоин
Менее трагической судьбы.
И верны все тем же идеалам,
Что влекли Вас в дальний путь вперед.
С теми Вы, кто в мире обветшалом
Все еще надеется и ждет.
И за это, и за все другое
Я люблю Вас, милая Belle-Mere,
И за Ваше сердце молодое,
И за светлый жизненный пример!
Боря, 12 марта 1960 г.
Между альбомными страницами вложен маленький листок с текстом:
В альбом, где столько знаменитостей,
Больших, посредственных и малых,
Я смог пробраться только хитростью
И то на родственных началах.
Нет ни подписи, ни даты. Исходя из смысла, эти строчки тоже должны принадлежать Борису Юльевичу ("...на родственных началах"), но почерк совершенно другой. Он показался мне очень знакомым, и после некоторых поисков меня осенило: ведь это же рука Александры Николаевны, дневники и тетради которой мне пришлось читать, когда я писала о ней статью для ЕВКРЗ120. Смутило только одно: строки написаны от имени мужчины - "я смог пробраться..." Можно предположить, что Борис Юльевич продиктовал ей это шутливое четверостишие, или же она сама дописала его за мужа.
Акварельный натюрморт - ваза с цветами, сделанный А.Н.Прегель, завершает страницы семейного альбома Цетлиных. Возьмем его в руки, осторожно, чтобы не повредить хрупкую бумагу, перелистаем снова и за росчерком пера, наброском или эскизом, шуткой или серьезной мыслью увидим драгоценные имена, принадлежащие неповторимой эпохе, увидим почти весь свет отечественной культуры начала ХХ века и почти весь "блистательный русский Париж..."
Читать статью полностью здесь
еще о семье Цетлиных