«Петербургский дневник»

№2(266) 25 Января 2010

Дракон над городом

Предисловие к этому рассказу написал академик Дмитрий Лихачев. «Рассказ «Дракон» выдающегося ученого-лингвиста Михаила Ивановича Стеблин-Каменского, – отметил он, – был написан в то время, когда на его руке еще не блестело золотое кольцо почетного доктора Стокгольмского университета. Он голодал и наблюдал голод, блокадный «антимир». Блокада в его «Драконе» запечатлена с глубочайшей верностью».

[показать]
Александр Иванович проснулся в шесть часов утра, когда раньше обычно начиналась радиопередача, хотя теперь радио уже с месяц молчало. Он долго лежал неподвижно, по­крытый одеялами и шубами. Нужно было встать попозже и таким образом подольше не есть, чтобы день был потом не такой длинный до второй, вечерней, еды. В комнате было совершенно темно и очень холодно. Вероятно, думал Александр Иванович, так жили люди тысячу лет тому назад, в ту эпоху, изучение которой было его специальностью как ученого-филолога. Так жили люди в скученных средневековых городах – без водопровода, без канализации, без электричества, без газет и радио. Так, как сейчас в Ленинграде, бывало во время опустошительных эпидемий, неурожаев, вражеских нашествий, длительных осад. Александр Иванович не раз раньше старался мысленно нарисовать себе средневековый город во время мора, осады или нашествия. Он представлял себе тогда улицы, на которых собаки, трусливо поджав хвост, гложут человеческие трупы, в то время как вокруг дымятся пожары, которые некому тушить. Тогда эти представления были мечтами филолога, которые доставляли творческое удовольствие. Теперь они стали реальностью, и насколько более будничной, чем то, что могло представить воображение…

Наконец он достал из-под подушки спички, зажег коптилку, накинул пальто, надел валенки на свои исхудавшие ноги с уродливо проступившими на них мышцами и стал разводить огонь в железной печурке растопками, заготовленными с вечера из распиленной книжной этажерки. Проснулась сестра, с которой он жил теперь в одной комнате, после того как ее муж уехал на фронт. Александр Иванович поставил на печурку котелок с водой. Это была последняя вода. Потом он открыл ящик стола и достал из него оставленный с вечера кусочек хлеба. Он был аккуратно завернут в белую бумагу. В нем было около двухсот грамм. С трех сторон у него была сплошная, огибающая его корочка, а снизу, сверху и с одного бока он был срезан. Самая длинная корочка была гладкая, коричневая, слегка блестящая, будто поджаренная и пористая, как известняк. В буханке это была боковая корка. Две другие корочки были короче. Александр Иванович срезал все три корочки, накрошил мякоть в котелок и густо посолил воду крупной солью. Потом сел перед печуркой и при свете пламени стал читать греческую грамматику. «Аорист, – читал он, – часто обозначает действие, которое длилось, но которое рассматривается в совокупности, без специального выражения длительности; как, например, у Геродота: «город Азот сопротивлялся (факт рассматривается в его совокупности) дольше всех других городов»…

[показать] Все это сейчас было совершенно ни к чему, но хорошо укладывалось в уме, и было приятно, что оно так хорошо укладывается и что ум чем-то заполняется. Все же надо было, наконец, идти за водой.

Александр Иванович оделся потеплее, поднял воротник и взял в руки ведро и кастрюлю с привязанной к ней в виде ручки веревкой. За водой надо было идти через три дома, где лилась еще из обледенелого крана струйка воды. При входе в подвал, на оснеженном дворе, залитом там и сям нечистотами, стояла застывшая на морозе очередь закутанных во что попало бесполых и безвозрастных существ с ведрами, кастрюлями, баками, кувшинами. Ждать приходилось очень долго…

– Я уже думала, что с тобой что-нибудь случилось. Хотела идти искать тебя, – сказала ему сестра, открывая дверь. Она налила похлебки в две тарелки и более полную поставила Александру Ивановичу.

– Я съела несколько ложек, когда мешала похлебку. Мне так хотелось есть, что я еле удержалась, чтобы не съесть все, – сказала она с виноватой улыбкой.

Александр Иванович по­пробовал протестовать, но она рассердилась, и он взял более полную тарелку. Похлебка была светло-коричневая, вязкая, пупырчатая и оставляла на ложке мучнистую слизь. Она была очень горячая, соленая и кисловатая на вкус. Александр Иванович ел ее не столовой, а десертной ложкой, чтобы процесс еды продолжался подольше. Кончив, он тщательно облизал тарелку и ложку и, подобрав крошки со стола, проглотил их.

– Ты иди в поликлинику, тебе же нужно продлить свой бюллетень, – сказала сестра, – а я пойду помочь Диме похоронить Марию Николаевну. Она ведь до сих пор лежит с ним в одной комнате.

[показать]
Они вышли из дома вместе и пошли в разные стороны. В вестибюле поликлиники на полу у скамейки сидел человек в ватной шапке, с посиневшими губами. Женщина совала ему в рот крошки хлеба. Они падали на пол. Санитарка выгоняла их из вестибюля. «Приходят сюда умирать, – говорила она с возмущением, – а потом возись с ними. Каждый день на скамейке покойники. Александр Иванович прошел мимо.
Опять бесконечное ожидание среди бесполых и безвозрастных существ с закоптелыми от буржуек лицами. Закутанное в башлык существо (мальчик или женщина?) сообщает бредовые слухи: блокада прорвана, взят Псков, взята Луга, война скоро кончится, с первого числа будет прибавка хлеба, всем дадут санитарный паек, пришло сто поездов с продовольствием для ленинградцев. По башлыку рассказывающего ползет вошь. Александр Иванович замечает ее и отодвигается.

Он возвращается домой по проспекту, который был еще сравнительно людным. Каждый раз навстречу ему попадались санки с чем-то длинным на них, обернутым или обмотанным, как мумия. Александр Иванович оглядывался с боязливым и бесчеловечным любопытством: то ли это или не то? И каждый раз оказывалось, что именно то.

Когда он пришел домой, уже стемнело. В соседнем квартале горел большой пятиэтажный дом. Зарево было видно сквозь единственное оставшееся целым стекло в окне комнаты. Александр Иванович лег на кровать и накрылся шубой.

«В одной средневековой летописи, – вспоминал он, – рядом с записями о воцарении и кончине королей, рядом с лаконическими сообщениями о вражеских нашествиях, неурожаях или эпидемиях говорится, что в этом году над страной летал огненный дракон. Событие это казалось, по-видимому, не более необыкновенным, чем сожжение монастыря, убийство королевского приближенного или приезд посольства из отдаленного королевства».

Александр Иванович лежал и прислушивался к редким, гулким разрывам снарядов. Стекла слегка дребезжали, но, по-видимому, им не угрожала опасность: обстреливался другой район, может быть, Выборгская сторона или еще более отдаленная часть города.

Дрова в печурке прогорели. Александр Иванович встал и попробовал суп ложкой. Он съел всю ложку и еще одну. Потом он достал оставленный к вечеру кусочек хлеба и отрезал от него тоненький ломтик. «Слабый я человек, – подумал он, – хотя и понимаю греческий аорист».

Сестра его очень долго не приходила. Огни в печурке давно погасли. От двери, завешанной ковром, и от окна сильно дуло. Александр Иванович лежал в темноте и считал секунды. Наконец, стук в дверь.

– Похоронили?

– Да. Очень страшно было возвращаться. Совершенно пусто на улицах… Когда мы переезжали через реку, там лежал труп женщины с вырезанным бедром. На мясо вырезано. А вдоль набережной я насчитала девятнадцать брошенных трупов. Как свалка».

«Так бывало, – думал Александр Иванович, – в средневековых городах, когда во время голода или мора вырастали вокруг церквей братские могилы. Но только тогда это казалось неизбежным и обычным и не было сравнения с другой возможной реальностью. Как не казалось необычным, что огненный дракон летает над городом. Конечно, то, что происходит сейчас, несравненно ужасней».

Александр Иванович сидел в раздумье, в то время как его сест­ра убирала со стола и прятала посуду. Снаружи, на улице, стояли мертвые дома без света в окнах, трупы в лохмотьях валялись в подворотнях, на снегу в залитых нечистотами скверах среди заиндевелых деревьев, нигде не видно было живой души.

Александр Иванович думал не об этом. Он придумывал оправдание для того, чтобы отрезать тонкий ломтик хлеба от кусочка, оставленного на утро. Но он так и не придумал себе оправдания и стал ложиться спать…

Рассказ печатается
в сокращенном виде.