Слава и трагедия великого музея.
«НЕВСКОЕ ВРЕМЯ» 23 апреля 2009
[351x300]
Этот бомбардировщик бомбил Берлин в 1941-м

Буквально назавтра после объединенного пленума Ленинградских обкома н горкома ВКП(6) сменивший Ракова на посту директора музея Ковалев дал экскурсоводам указание- «У портретов Кузнецова, Попкова, Капустина не останавливаться». В тот же день на картине «Жданов и Кузнецов у аппарата Бодо» фигура Алексея Александровича была замазана: на ее месте нарисовали... окно. Вскоре живописные изображения многих знаменитых участников битвы за Ленинград стали снимать и сжигать во дворе.

Ты приближаешься к затянутому морозом окну ленинградской булочной, где чья-то варежка уже протерла во льду на стекле небольшую «глазницу», и там, по ту сторону окна, можно различить весы: на одной чаше -хлебная пайка, на другой - две маленькие гирьки. Сто двадцать пять граммов...


НЕВСКОЕ ВРЕМЯ
23 апреля, 2009, четверг

БЫЛОЕ


[389x300]
Сквозь руины - Невский.
[226x300]
Лев Львович Раков


БЫТЬ БЫ нам чуть-чуть полюбопытнее: какие встречи могут подарить старые питерские квартиры... Вот однажды пришел к Раисе Леонидовне Любович и увидел такой документ:
«Настоящая справка дана т. Любович Р.Л. в том, что она работает на выставке "Великая Отечественная война советского народа против немецких захватчиков" с 22 июля 1942 года".
Ну, кто помнит сейчас, что в отчаянную для города пору, сразу же после первой блокадной зимы, в Ленинграде была открыта такая выставка? Даже в книге «Блокада - день за днем» о ней ни слова. Инициатором этого дела стал замечательный человек Лев Львович Раков. Крупный ученый, он, вступив в народное ополчение и затем став лектором фронтового Дома Красной Армии, вместе с начальником ДКА Николаем Семеновичем Лазаревым обратился в Политуправление фронта с идеей подобного, очень своеобразного, и в общем-то довольно неожиданного по времени вернисажа. Впрочем, почему - неожиданного? Что касается Ракова, то он вообще считал: «Музеи надо создавать по горячим следам, а не сто лет спустя». К счастью, их идею поддержали. И весной 1942-го в здании на углу 1-й Красноармейской и Измайловского (там бы мемориальную доску!) открылась экспозиция. Раиса Леонидовна сначала была здесь смотрителем. Постепенно начала водить экскурсии. Поведала мне:
- В экспозиции довольно много всякого оружия, и ленинградские мальчишки, самые частые наши гости, от дистрофии еле державшиеся на ногах, непременно старались что-нибудь умыкнуть: кто револьвер, кто каски. Осколки от вражеских снарядов, которые тоже экспонировались, их не интересовали, такие осколки они на улицах подбирали сами... А когда начинался обстрел (а этот район обстреливался интенсивно), я обычно сажала мальчишек в танк Т-34, который , на этот случай, всегда стоял с открытой башней.
Или, например, такой штрих. Был у них кабинет трофейного оружия, где экспонаты тоже играли совсем особую рать: там инвалид еще предыдущей, финской воины Василий Александрович Тихомиров обучал наших бойцов, как надежно владеть этими пистолетами, автоматами, пулеметами, если удастся добыть их в бою... Да, приходили сюда воины, приходили горожане, приходили посланцы иных далеких краев, прибывшие в Ленинград с подарками, адресованными защитникам невской твердыни, и встречали их здесь, в доме на 1-й Красноармейской. Раиса Любович, Раиса Богорад, Елена Лашкова и другие — очень хрупкие на вид. во мужественные духом люди. И казалось гостям, что это не просто экскурсоводы, а солдаты. Самые настоящие солдаты. Впрочем, так оно, пожалуй, н было...

В ДЕКАБРЕ 1943-го майор Раков порадовался реальности осуществления следующей своей идеи: Политуправление фронта издало приказ о сооружении вместо выставки на 1-й Красноармейской - другой, крупной, под названием: «Героическая оборона Ленинграда», на территории бывшего Соляного городка.
И вот в пустые, промерзшие залы, где до октября 1917-го располагался Сельскохозяйственный музей, пришли строители. Там, за стенами, рвались снаряды, по проспектам к линии фронта днем и ночью двигались войска, но общая вера в скорую победу была такая, что самый большой зал выставки уже тогда, в декабре, решили посвятить обшей мечте - скорому разгрому немцев под Ленинградом. В январе эта мечта стала явью...
Трудились неистово - и в комнате № 123 Дома Красной Армии, где сначала под руководством майора Ракова находился штаб будущей выставка, и в самом Соляном городке. С фронта сюда поступали все новые экспонаты: боевые танки - герои последних битв: самолеты, которые сокрушили вражеские войска; трофеи, собранные на полях сражений. Днем и ночью печатались фотодокументы. Десятки художников оформителей трудились над картами, схемами, диаграммами. Рабочие макетных мастерских сутками не отходили от станков, изготовляли модели танков, орудий, автомашин. Отряды курсантов, красноармейцев и бойцов МПВО расставляли в залах пушки, боеприпасы, соответствующие настоящим... И день за днем спешили сюда просто ленинградцы, просто блокадники: кто-то, разбирая завал разрушенного бомбой лома, нашел письма схороненного под обломками хозяина квартиры; кто-то нес школьный дневник погибшего сына; кто-то - любимую книгу дочери, тоже уже неживой... На таком накале чувств и родилась та незабвенная выставка - меньше чем за пять месяцев!
ОНА ОТКРЫЛАСЬ в канун Первомая, и, увидев ее, люди испытали потрясение...
Тихо шли из зала в зал... Вот тот зловещий листок календаря: 22 нюня 1941 года - и казалось, прямо на тебя с панно ползут фашистские танки... Там, на дальних подступах уже идет битва за Ленинград, и здесь ты сейчас вновь воочию ощущаешь, как город становится фронтовым: эвакуируется в тыл завод, родители прощаются на вокзале с детьми, упаковываются в ящики ценности Эрмитажа...
Ты подходишь к рваному пролому реальной кирпичной стены, на которой — обрывки афиш Большого зала Филармонии, Зала камерных концертов и табличка; «Граждане! При артобстреле эта сторона улицы наиболее опасна!» - а там, за проломом, в глубине, - угол Невского и Садовой. Ты видишь: разрывом поврежден трамвай, люди ищут убежище от снарядов, многие — в крови, на земле. И учащенно бьется метроном, и голос из репродуктора напоминает так хорошо знакомое тебе, как и любому, впрочем, ленинградцу; «Населению укрыться!..» Стоишь, как у раскрытой могилы...
Ты приближаешься к затянутому морозом окну ленинградской булочной, где чья-то варежка уже протерла во льду на стекле небольшую «глазницу», и там, по ту сторону окна, можно различить весы: на одной чаше - хлебная пайка, на другой - две маленькие гирьки. Сто двадцать пять граммов...
Ты - на Дороге жизни. Осторожно двигаются по трассе полуторки, зияют полыньи... Ты сейчас тоже очень медленно следуешь по этому страшному, холодному пути: подсвеченные изнутри колонны из оргстекла между диорамами - как глыбины льда...
Да, все это потрясало - и стеклянный ящик с надписью:
«Здесь 1 м3 земли с Невского пятачка. Он весит 50 кг (27 кг - металл)»; и объявление, снятое с афишной тумбы: «Меняю рояль «Беккер» на 200 г хлеба»; и разбитый трамвайный вагон с хлебной карточкой на скамье залитой кровью... И, наверное, маю кто знал, что своим впечатлением прежде всего обязан главному художнику выставки Николаю Михайловичу Суетину и его помощникам - Кириллу Леонардовичу Иогаисену, Василию Александровичу Петрову, Анне Александровне Лепорской. Именно благодаря их таланту эта экспозиция в израненном, потерявшем около миллиона жителей, измученном осадой городе обрела такой резонанс. Конечно, всё имело значение: героизм и трагичность темы, искренняя взволнованность устроителей, участие великолепных художников, однако повторяю: в первую очередь руководство Суетна, признанного лидера искусства экспозиционного ансамбля, не могло не сказаться на высоких эстетических достоинствах выставки.
Немало внимания Николай Михайлович уделил элементу театрализации, создавшей впечатление подлинности событий. Представь, читатель, такое: прежде чем попасть «к партизанам», ты непременно входишь в кабину настоящего самолета Р-5 и через иллюминатор видишь внизу партизанский лагерь с сигнальными кострами для посадки... Представь дерево с голыми ветвями в одном зале партизанского раздела, которое сразу, без лишних слов, напоминает о суровости военной зимы... Представь, наконец, высокий длинный зал: огромные живописные батальные панно служат здесь задниками для настоящих трофейных орудий и танков; н как бы из гущи боя, изображенного на торцевой стене, вырывается на зрителя в бреющем полете подвешенный под потолком, кажущийся в закрытом помещении просто-таки гигантским подлинный бомбардировщик Героя Советского Союза Плоткина, бомбивший Берлин еще в сорок первом... «До Петербурга - 50 километров» - написано по-немецки на дорожном указателе. Под указателем -груда искореженного трофейного оружия. И дальнобойное 240-миллиметровое, стрелявшее по Ленинграду - по Кировскому заводу по Эрмитажу, по Дворцу пионеров, тоже тут. А рядом -грандиозная пирамида (высотой в восемь метров!) из пробитых немецких касок, властно напоминающая о черепах верещагинского «Апофеоза войны». Идею пирамиды предложил Раков. Он же хотел, чтобы вспыхнул в Музее Вечный огонь - в память о Неизвестном советском солдате, и Алексею Александровичу Кузнецову эта мысль понравилась но в Политуправлении фронта возмутились: «У нас нет неизвестных солдат!»
ПОВТОРЮ: успех выставки оказался феноменальным. За полтора года полмиллиона посетителей (почти весь город. ведь население тогда в Ленинграде было меньше восьмисот тысяч) - таков ее первый итог. В числе прочих гостей очень добрые слова в книге отзывов оставили и маршал Жуков, и генерал Эйзенхауэр, и госпожа Черчилль, и Алексеи Толстой, и Джон Пристли... Правительство приняло решение о преобразовании выставки в Музей обороны Ленинграда - он открылся, когда город отмечал вторую годовщину окончательного разгрома гитлеровцев на невских берегах... Добавились новые залы, новые экспонаты. Немыслимым заревом (двадцать пять тысяч электролампочек под потолком!) осветился «Зал Победы», воспевший подвиг воинов-ленинградцев, их ратный путь от Вороньей горы до Курляндии. А какие люди здесь работали, например, у Нины Нониной погибли муж н брат, но она не позволяла дать волю своему горю. Целиком, казалось, сверх всяких возможных сил. старалась занять себя делом, музеем, который сразу же стал для нее вторым, да нет же - первым домом! Впрочем, точно так же было здесь и у других ее коллег, еще не свыкшихся со своим новым, вдовьим, положением - у Капы Сотинои, у Кати Назимовой, у Клавы Шарвтуковой, у Тамары Камышниковой, у Веры Косюк, у Раи Любович, у Нины Удимовой, у Лены Элькин, у Зины Эдельштейн - всех не перечистишь. А пример ОТНОШЕНИЯ К ДЕЛУ брали они. конечно же. со Льва Львовича Ракова. про которого выше я уже говорил..
ЭТО БЫЛ человек воистину удивительных дарований... Еще студентом Университета начал водить экскурсии по Русскому музею. Затем - научная работа. Свой яркий экспозиционный талант впервые проявил при создании выставки «Война и искусство». Закончив аспирантуру в Историко-лингвистическом институте по специальности «античная история», преподавал сразу и в ЛГУ. и в Герценовском. Одновременно стал научным сотрудником Эрмитажа (в отделе Античного мира), потом - ученым секретарем музея. Именно тогда сформировался его редкостный талант администратора, способного, как никто другой, повести за собой сотрудников на хорошее дело и при этом всегда меньше всего «начальником», но непременно другом... Писал научные работы - по древней истории, по военной истории России ХVI-XIX веков. С блеском защитил кандидатскую диссертацию - о происхождении на Руси христианства. Являлся одним из самых крупных в стране знатоков российского военного костюма. Его эрудиция вообще поражала.
Когда в 1937-м по подлому навету оказался в «Крестах» [кто-то донес, что на выставке к Военное прошлое русского народа» якобы «пропагандируется белогвардейская форма»), там, в тюремной камере, постоянно писал стихи и при этом задумчиво напевал романс «Любимым морякам» - тоже собственного сочинения: «Эти месяцы безделья / И печальных размышлений - / Будто смутное похмелье / После прежних наслаждений,,.* Профессией моряка бредил с детства. Мастерил модели кораблей из чего угодно - из бумаги, картона, дерева... Еще всю жизнь собирал оловянных солдатиков - сейчас его коллекция (десять тысяч солдатиков!) в Эрмитаже.
В 1939-м по настоятельному ходатайству Иосифа Абгаровича Орбели его выпустили. Снова - Эрмитаж, снова - любимое дело, очередные научные статьи: «К проблеме разложения рабовладельческой формации», «О законах движения античного общества»...
Когда грянула Великая Отечественная, повестку из военкомата ждать не пожелал, вступил в народное ополчение. Однако в политотделе вскоре спохватились: какой блистательный лектор для бойцов пропадает! И потом чаще всего его «лекционным залом» становились то солдатская землянка, то даже окоп... «За политическую работу в боевых порядках войск» во время операции по прорыву блокады Ленинграда и под Синявином был награжден орденом Отечественной войны.
Как-то в эвакуации маленькая Настя получила долгожданный конверт, раскрыла, а там фотография отца - в офицерском кителе, с незнакомыми ей тогда еще погонами - и стихи*. «Пусть покажутся листочки, / Зацветут в лугах цветочки -/ Это все не нужно мне: / Если писем нет от дочки, / Вели писем нет от дочки, / Папе плохо на войне...*
Выставку на 1-Й Красноармейской дочь увидеть не успела, а в музей Лев Львович сразу же ее, конечно, привел. Его титаническая работа по созданию Музея была отмечена вторым орденом Отечественной войны...
***
ЗАСЛУЖЕННЫЙ архитектор России Василий Александрович Петров рассказывал мне: - Когда спустя время, в 60-е годы, я работал главным архитекторам Ленинграда, многие элементы, счастливо найденные в Соляном городке, тогда, в сорок четвертом, использовал для формирования современной городской среды. Ну, например, помните надпись на гранитных цоколях Аничкова моста и Исаакиевского собора, хранящих на себе глубокие шрамы от артиллерийских осколков: «Это следы одного из 148476 снарядов, выпущенных фашистами по Ленинграду в 1941-1944 гг.»? Так вот, идея такой таблички - оттуда, из музея...
А потом встретился я с Григорием Иосифовичем Мишкевичем, которого после фронта направили в Музей обороны Ленинграда, заместителем директора по научной части. О том, что случилось позже, он и спустя четыре десятилетия не мог говорить без содрогания:
- Когда 21 февраля 1949 года в Смольный прибыл Маленков, срочно затребовали путеводитель по музею. Узнав об этом, Лев Львович, который тогда уже работал директором Публичной библиотеки, сказал мне: «Судя по всему, нас ожидают крупные неприятности...» Как в воду глядел! И Маленков, а вслед за ним и новый первый секретарь обкома и горкома Андрианов, размахивая нашим путеводителем, кричали: «Свили антипартийное гнездо! Создали миф об особой, «блокадной», судьбе Ленинграда! Принизили роль великого Сталина! Готовили - на случай приезда великого Сталина - террористический акт: орудия заряжены, мины, гранаты не разряжены!..» Конечно, по нынешнему здравому разумению, все эти обвинения, казалось, гроша ломаного не стоили, Сталина в музее было больше чем достаточно - скульптурные и живописные его портреты высились, пожалуй, в каждом зале; орудия с просверленными стволами и разряженные гранаты давно стали безобидными игрушками; ну а что касается «мифа» об особой, «блокадной», судьбе города, то даже заикаться на эту тему просто-напросто кощунственно... И тем не менее...
И тем не менее буквально назавтра после объединенного пленума Ленинградских обкома и горкома ВКП(б) сменивший Ракова на посту директора музея Ковалев дал экскурсоводам указание: «У портретов Кузнецова, Попкова, Капустина не останавливаться». В тот же день на картине «Жданов и Кузнецов у аппарата Бодо» фигура Алексея Александровича была замазана: на ее месте нарисовали... окно. Вскоре живописные изображения многих знаменитых участников битвы за Ленинград стали снимать и сжигать во дворе. На парадных дверях появилась постоянная табличка: «Музей закрыт по техническим причинам». Потом прибывший из Москвы новый директор Дубинин издал приказ о первой партии уволенных сотрудников. Затем последовало окончательное решение Андрианова: «Музея не будет ни в каком виде!» Огромная часть оружия пошла на лом, в переплавку (случайно уцелевшие единицы нашли приют в других музеях города). Молотками били бюсты, даже срывали электропроводку И документы уцелели далеко не все. Чудом не сгинул дневник Тани Савичевой...
А Мишкевич посте диких истязаний по решению Особого совещания был на десять лет сослан под Воркуту, в лагерь особого типа. Работал в шахте. Освободили в конце 1954-го, почти одновременно со Львом Львовичем...
Наказание, которое определили Ракову, было круче: двадцать пять лет тюремного заключения с последующим поражением в правах на десять лет. Сослали и жену. Марину Сергеевну... Но и теперь, снова безвинно оказавшись за решеткой, на сей раз во Владимирском централе, он не сломился сумел сохранить в себе и высокий дух. и великую работоспособность, и лаке склонность к шутке...
Когда после смерти Сталина на невские берега вернулся» стал заведовать Научной библиотекой Академии художеств. Писал монументальный труд по истории русской форменной одежды (увы, из четырех задуманных томов успел завершить лишь два)
Совместно с Даниилом Алем сочинил две сатирически комедия: «Что скажут завтра» и «Опаснее врага» - мне повезло увидеть их на сцене акимовского театра в постановке самого Николая Павловича... Да, этот человек одарен был богато и разносторонне. И когда незабвенный Лев Львович Раков от всего пережитого слишком рано ушел из жизни, в тот печальный день наш город очень обеднел...
ШЛИ ГОДЫ, но о возрождении разгромленного Музея речь не заходила. Наконец, в 1988-м, когда стала раскрываться правда о «ленинградском деле», я, тогда специальный корреспондент молодежной газеты «Смены», решил сдвинуть дело с мертвой точки. Мой очерк вызвал среди читателей бурю: письма с просьбой, с требованием восстановить музей приходили в день сотнями, телефон звонил без конца... Эстафету подхватили радиожурналисты, писатели. В городе образовалась группа содействия Музею обороны Ленинграда, затем - оргкомитет. Мы требовали выселить из бывших музейных помещений в Соляном городке военное ведомство и разместить там прежние экспонаты, ведь многое сохранилось. Кроме того, оставшиеся в живых блокадники уже несли нам: кто - старые хлебные карточки, кто - лампы-коптилки, кто — черную тарелку радиорепродуктора.. Мы добились решения Исполкома Ленсовета о воссоздании музея в его старых стенах. Мы направили письмо министру обороны - и он вроде нас поддержал, обещал помочь в выселении «своих» и поначалу даже что-то сделал. Во всяком случае, одно помещение было освобождено, н уже через год там открылась выставка - первая ласточка будущего музея. Вместе с единомышленниками я торжествовал победу. Но потом, увы, все как-то стало пробуксовывать.»
***
СЛАВА БОГУ, сегодня, спустя два десятилетия. Государственный мемориальный музей обороны и блокады Ленинграда все-таки существует. Однако на нынешних площадях ему жутко тесно. Впрочем, есть надежда, что в обозримом будущем почти семьдесят тысяч «единиц хранения» окажутся в новому специально выстроенном по такому случаю здании. Мысль об этом очень греет душу...

Лев Сидоровский
sid@nwlink.spb.ru