Все откладываю, жду, когда отболит, чтобы холодно и объективно, - но, по всей видимости, есть такие вещи, которые не отболят никогда.
Первые дни сентября 1994, я жду своего первенца, очень жду, заждалась уже… Едва подходит срок, мне предлагают госпитализацию, я соглашаюсь, из осторожности и по отсутствию мудрого советника рядом - и попадаю в постсоветский роддомовский страшный сон.
Сон начинается двухчасовым сидением под дверями приемного покоя, - муж рядом, но даже с ним это трудно выдержать: два часа на жесткой скамейке, на сквозняке, в ожидании неизвестного… Мы перебрасываемся шутками о том, что было бы, если бы я приехала со схватками, в родах, - но смутно уже догадываемся, что это плохие тема и место для шуток. Когда, наконец, появляется врач, злая, прокуренная, очкастая, две минуты осматривает меня, успев дважды причинить боль, потом что-то долго пишет в карточке и уводит в палаты, - у меня остаются только силы улыбаться и молиться… Задавать вопросы и что-то понимать я уже не в силах.
Улыбаюсь, стараясь не замечать облупленных стен и обшарпанного пола, - какое мне дело до стен и пола, если внутри меня живет маленькое чудо… Но когда оказываюсь в палате на восемь коек, в которой каждая страдалица со своей историей, и все подушки, пододеяльники и простыни проштампованы огромным, - в четыре ладони величиной, - штампом «ПАТОЛОГИЯ»… - опять остро чувствую, что что-то не так. Вспоминаются древнегреческие сады с прекрасными статуями… Столовая закрыта на ремонт, еду приносят прямо в палаты и женщины круглосуточно пугают друг друга кошмарами из жизни беременных.
Два дня проходит в стремлении удержать душевное равновесие (…Псалтирь, конечно…), на третий мне предлагают электростимуляцию…Сорок первая, мол, неделя, что уж там тянуть. Я звоню мужу, он говорит: «Я чувствую, что что-то не так»,- но мы молодые, зеленые, неопытные,- не знаем, как правильно поступить. К обеду я уже на электродах, ближе к вечеру начинаются схватки, ночью они усиливаются… Но мне только что рассказали, что сегодня дежурит та самая медсестра, из-за которой женщина совсем недавно, недели две назад, потеряла ребенка: то ли спала эта медсестра в ту ночь, то ли пила: не смогли к ней достучаться…
Всю ночь я уговариваю малыша «погодить» - и это мне удается. Я решаюсь во что бы то ни стало,- если только успею,- выкрасть документы и уйти из этого роддома в любой другой, - в конце концов, есть же свекровь со связями, и муж только-только окончил мединститут,- не может быть, чтобы не нашли никого… Наутро следующего дня к началу врачебного осмотра предлог для получения документов на руки придуман, муж осведомлен о страшной ночи, и место встречи назначено, - благо, за неимением гардероба в роддоме, всю одежду он увез с собой.
И тогда происходит чудо… Странное такое чудо, тоже постсоветское. В больнице, наконец, появляется ВРАЧ, - настоящий такой врач, мудрый… и очень злой на все, что здесь происходит. За утренний осмотр он, со словами: «Беременность это не болезнь. Вам, мамашки, положительные эмоции нужны, а не этот… дальше крепкое слово»… - выписывает (внимание!) – пятерых из восьми лежащих «на сохранении» в нашей палате женщин. Меня и двух оставшихся приглашает на дополнительный осмотр. Осматривает, потом читает написанное в моей карточке… еще раз осматривает, еще раз читает. Бормочет про себя: «Ничего не понимаю… и плод не крупный, и таз – дай Бог всякой». Потом изымает из моих бумаг лист с рекомендациями очкастой врачихи и показывает мне. Читаю: «Крупный плод, узкий таз, ПОКАЗАНИЯ К КЕСАРЕВУ...»
И у меня все сразу связывается в одну картину: два часа на сквозняке, страшная история про потерянного младенца, 40 % кесаревых как норма для этого роддома, и даже новый врач, который – спрашивается, где же он раньше-то был… Фамилию его запомнила, имя спросить не догадалась, - так и поминаю сейчас – добрым словом – по фамилии.
А младенец мой «крупный» родился через две недели после вышеописанного, в срок - по заключению врачей, - весом в два с половиной килограмма… но это уже совсем другая история…