[показать]
Из книги «Вечерние мелодии» («Пуроби»)
1925

Благодарный

«Не забуду», – сказал я глазам твоим, полным слез.
Прости, если забуду. Столько осыпалось роз
После того поцелуя, столько весен минуло,
Столько раз увядали цветы парула,
Чтобы вновь расцвести, а голуби в знойный час
Прилетали сюда, чтобы вновь улететь, – столько
раз…
Взгляд твоих черных очей
Первой любви посланье в душе моей
Запечатлел… Но на каждом слове твоем
И свет возникал, и тени скользили – день за днем,
И столько закатов слова твои покрывали
Золотом забытья, и столько ночей, что едва ли
Я счесть их могу, – писали по строчкам твоим
Что-то свое, понятное только им.
Рисуя, как дети, – и вкось и вкривь, – сменялись
мгновенья.
Не распутать, не разорвать эту сеть забвенья, —
Я бессилен, если оно овладеет мной…
Если ту весну я забуду этой весной
И светильник печали сюда не смогу донести,
Если пламя угаснет – прости.
Но знаю, что ты когда-то была.
Тогда и возникли песни, и не было им числа,
Они и сегодня звучат еще… В миг единый
Солнечный свет мне их подсказал, зазвенела ви́на,
И все это – взгляд твой… Я больше не встречу его,
Но в сердце моем осталось твое волшебство, —
Этот дивный мир и сегодня озаряет душу мою,
Безотчетную радость чашею полной пью.
Прости, если забуду… Но ты позвала меня
Сердцем когда-то. Во имя этого дня
Прощаю судьбе все горести, все печали,
Все, чем терзала, забыв, что было вначале,
Прощаю, что счастье мое обернулось бедой,
Что от жаждущих губ моих чашу с водой
Судьба отняла, и обманывала, и лишала силы,
И груженую лодку возле причала топила —
Все прощаю… А ты, ты уходишь в далекую даль.
Вспоминая твой облик, погружается вечер
в печаль.
Жизнь без друга в дому опустевшем не радостна,
не светла.
Больше всего благодарен тебе, что ты была.


Из книги «Мохуа» («Мохуа»)
1929

Знакомство

В бездождие из тучи в час полдневный
Раздался голос гневный,
И, проклиная все на свете,
Завыл злой ветер,
И, вихри желтые волос сплетая с облаками,
Мудрец Дурваса извергал из глаз кровавых
пламя.
Принес тебе я в дар в тот вечер мглистый
Кадамбы цвет душистый.
В унылом сумраке ненастья
Без песен счастья —
На каждом лепестке цветов сквозь капли дождевые
Еще лучилось солнце дня, как грезы золотые.
Когда к нам облака на небосклоне
Восточный ветер гонит
И бьет дождь месяца срабона
Лес исступленно,
Кадамба пламенно цветет под сумеречной тенью
И наполняет гнезда птиц дыханием цветенья,
Все дерево стоит в цветах,
В цветенье их – тебе мой дар, они не падают
во прах.
Подруга, под покровом темноты
Ты принесла мне в дар цветы.
Томился я, склонясь бессильно,
Не тлел светильник,
Лишь светляки средь листьев пальм мерцали чуть
заметно,
У двери ты стояла молчаливо,
И я спросил пытливо,
Твоим молчаньем озадачен:
«Что дар твой значит?»
На каждом лепестке цветов звенели капли ливня,
К цветам я руку протянул сквозь темноту
призывно.
Коснувшись их, я вздрогнул, и все тело
Как будто зазвенело,
Наполнясь музыкой веселой
От их укола.
Я понял, что на мой вопрос ответить было трудно:
В душе под терниями мук скрывается подспудно
Сокровищ клад богатый —
Вот что мне в дар дала ты.


Из книги «Завершение» («Поришеш»)
1932

[показать]
Старая книга

О ветхий том.
Тебя хранят в дому моем.
Конечно, не читая,
Лишь почитая.
От времени желты,
Прикосновенья не хранят листы —
Оно растаяло дымком печали…
О, как давно тебя читали!
Блестели ясные глаза,
Порою их туманила слеза,
И нежность теплилась во взгляде.
Раскинув на подушке пряди,
Откинув сари с черною каймой,
В полдневный зной
Читала женщина о горе, о разлуке.
В браслетах звонких руки
Листали шелестящие листы.
А за окном в лазури высоты
Лишь стая голубей мелькала,
И в тишине квартала
Разносчик уличный кричал.
Сквозь сон ворчал
Лежащий пес – косматый сторож дома,
Его смирила дрема.
Но, возвестив, что кончился урок,
Вдруг школьный слышался звонок
В конце квартала.
Так время о себе напоминало.
Звонок звенел,
И, вспомнив, что немало дел
По дому,
Вздыхала женщина, гнала истому
И второпях, уже полна забот,
Захлопывала переплет.
Из рук одних в другие руки
Переходила повесть о разлуке,
Из дома в дом
Твоя бродила слава, старый том.
Но эти дни ушли в преданье,
Порвалась сеть очарованья.
Ты позабыт.
В каком дому и кто тебя хранит?
Читатель новый в кресле восседает,
Он вряд ли угадает,
Какой дышали силой волшебства
Твои слова.
Трамвай за окнами прогрохотал…
Теперь наш переулок шире стал.
Где тот разносчик старый?
Нет нынче спроса на его товары,
И хриплый крик
Растаял вдалеке. Прошли, как миг,
Десятки лет. Все миновало.
Но вновь звенит звонок в конце квартала.

[показать]
Страх

Под косматой смоковницей по вечерам
В полумраке
Чернели, белели различные пятна.
На камнях обвалившейся старой стены
Возникали причудливые фигуры.
Из невидимого жилища демона
Неистовый слышался вой.
Горбатая, с палкой в руке,
Хихикала старая ведьма.
Песнопевец Каширам Даш
Рассказал нам в стихах о Хидимбе.
И на этой разбитой кирпичной ограде
Оживали сказанья.
Вот Хидимба, а вот Шурпанакха с отрезанным носом
Рядом возникла
Черным пятном.
Лет семнадцать спустя
Я снова пришел в тот сад.
Увеличились пятна,
Изумленная новизна поклонилась седой старине.
Кирпичи там и тут обвалились,
Грудой лежат.
Цепляются ноги за корни.
Там лианы стеной,
Здесь крапива.
Стали джунглями эти кусты,
А смоковницу обступили
Деревца клещевины.
Замечаю вокруг Шурпанакхи следы и Хидимбы,
Но в душе они стерлись.
А когда на вокзал я вернулся, мне было смешно.
На ветхом фундаменте жизни
Расплылись неясные черные пятна,
Наивного прошлого письмена.
Сколько путаных, смутных следов
На разрушенной кладке пугливого воображенья.
Иногда,
Вечерами,
Когда на широкие пальмы
И на берег пруда
Ненастье кладет свою тень,
В небесах,
Переполненных благословенным дождем,
Облака грозовые грохочут,
Когда в пальмовых зарослях звонко цикады
стрекочут, —
Оглянувшись, я вижу родимый свой край
И над темной змеистой дорогой – очертания
старого храма.
В покосившихся стенах, в проломанной кровле —
Скорбь, которой имени нет,
Непонятные страхи, словно бессонные совы,
Сколько ложных, ненужных страданий
И врагов, порожденных бессильем.
Ветхим душам позор!
Сколько призраков след свой оставило в сердце
твоем.
Страх в лохмотьях недобрых примет
Кривляется черными пятнами в полночь,
И в обличье несчастий
Заросли страха растут
Сорняками.
А на разбитом фундаменте
Уродливые руины былого
Над робким смеются.


Из книги «Сад песен» («Гитобитан»)
1932

[показать]
* * *

Подобно потокам срабона, пусть льется и нощно
и денно
На грудь и лицо мне мелодия песни твоей
вдохновенной.
Пусть утром в глаза мне струится со светом
востока,
А ночью пускай мне вливается в душу глубоко.
На счастье, на горести жизни, на все, что минутно
и тленно,
Подобно потокам срабона, пусть льется и нощно
и денно.
Пусть ветви, где цвет не цветет и не вяжется завязь,
От ветра с дождем зашумят, пробудясь и расправясь.
На все, что во мне одряхлело, угасло для жизни,
Потоком своей животворной мелодии брызни!
На жажду, на голод, на все, что мгновенно и бренно,
Подобно потокам срабона, пусть льется и нощно
и денно.


Любовь

* * *

Будешь, нет ли ты обо мне вспоминать – даже
мысли такой не таю.
Но у двери твоей опять и опять почему-то песню
пою.
Дни бегут, и, пока суждено идти, подхожу,
только встречу тебя на пути,
Чтоб взглянуть как-нибудь на согретую счастьем
улыбку твою.
И поэтому я пою.
Все цветы весны за весною вслед осыпаются
пестрым дождем.
Станут прахом летучим – и вот их нет, не узнали
они ни о чем.
День за днем пройдут, догорит заход, ви́на песню
свою прервет…
Но пока живу: все я жду – наяву ты мою посетишь
ладью.
И поэтому я пою.


* * *

Чаша та полна страданий – о, возьми ее скорей,
Сердце пусто и печально – пей ее, любимый, пей.
С чашей я всю ночь бродила, от себя гоня покой,
Ты с меня ночное бремя снимешь, друг мой
дорогой!
В цвет надежды, в цвет желанный вновь окрасилась
волна,
Ярко-алыми устами пей печаль мою до дна.
С ней вдохнешь ты ароматы наступающего дня
И сияньем глаз любимых щедро наградишь меня.

[показать]
Из книги «Последняя октава» («Шеш шопток»)
1935

* * *

Цветы из цветника сегодня
Я связывать не стану,
Я не возьму тесьму
Из нитей золотых.
Мне домочадцы говорят:
«Но если ты цветов не свяжешь,
То как мы их возьмем
И как в сосуд с водой поставим?»
Я отвечаю:
«Цветы сегодня словно танцовщицы
На празднике своем.
Беспечное веселье в их движеньях,
Их хоровод средь бокулов резвится
В лучах полуденных весенних.
Любуйтесь их игрой привольной
И слушайте их нежный шорох
И будьте тем довольны».
Мой друг сказал с упреком:
«Пришли мы в дом к тебе,
Чтоб жажду утолить из чаши полной,
А ты нам говоришь,
Что сам разбил
Размера песенного чашу.
Зачем закон гостеприимства
Ты нарушаешь?»
Ответил я: «К источнику пойдем,
Смотрите, как ручей течет свободно,
То узкой, то широкою струей,
Он прыгает с уступа на уступ,
Скрывается в пещере.
Вот грузный камень
Встает, как варвар, на его пути,
А там древесный корень
Простер, как нищий, скрюченные пальцы, —
Иль серебро струи схватить он хочет?»
Собравшиеся люди мне сказали:
«Что ж ты слова не сплел в стихотворенье,
Куда ушла помощница твоя?»
Ответил я: «Ее вам не узнать,
Ведь у нее померкло ожерелье,
Рубины на браслете не сверкают».
Сказали люди: «Что ж нам ждать напрасно?
Что мы получим от нее?»
«Полу́чите все, что дают цветы
На стебельках и на ветвях,
Среди листвы зеленой
Их краски радужно блестят,
А запах веет в дуновенье ветра
И опьяняет свежий воздух.
Цветы не для того, чтоб рвать в охапку,
А для того, чтоб мы их красоту
Ценили бескорыстно
Там, где они растут».

[показать]
* * *

При встрече
Мы с ней переглянулись.
Я был так молод.
Она меня спросила:
«Кого ты ищешь?»
Я ей ответил:
«Поэт вселенной из своей поэмы бесконечной
Одну строку зачем-то вырвал
И плыть ее пустил
В поток земного ветра,
Где аромат цветов плывет
И звуки флейты.
Строка кружит, ища строку созвучную другую,
И поисков безмолвное жужжанье
Звучит в ее пчелиных крыльях».
Она молчала,
Смотрела в сторону куда-то.
Мне стало грустно,
И я спросил: «О чем ты думаешь?»
И, обрывая лепестки, она сказала:
«А как узнаешь ты – нашел иль нет
Среди бесчисленных мельканий
Ее созвучную одну?»
Я ей ответил:
«То, что ищу
В раздвоенной неполной жизни —
Большая тайна,
Она откроется сама собой,
Откликнувшись необычайно,
И тайну я узнаю —
Созвучие с душой другого».
Она молчала.
На смуглой нежной шее
Блеснуло тоненькое ожерелье,
Как будто облачка слегка коснулся
Осенний бледный луч.
В ее глазах мелькала
Какая-то растерянность, боязнь,
Что кто-то навсегда уйдет, ей не открывшись.
Она стояла неподвижно
В тревоге – и не знала,
На что решиться.
Я встретился с ней на краю дороги
В широкий мир,
Я ждал
Желанной встречи…
Она ушла.

[показать]
* * *

Мерцал светильник медный на подставке,
Фитиль соломинкой в нем подправляли.
Узорный светлый пол блестел,
Как будто сделан из слоновой кости,
А на полу расстелены циновки.
Мы, дети, кучкой собрались в углу
При тусклом свете.
Вошел старик Мохон Шордар,
Лицо его – с дубленой темной кожей,
Окрашенные волосы завиты,
Навыкате глаза.
От дряхлости все тело дряблым стало,
И ноги, руки – длинные костяшки,
А голос или зычный, или тихий.
Мы любим страшные его рассказы.
Вот он садится между нами
И начинает свой рассказ о Рогхо.
Мы слушаем, оцепенев, чуть дышим,
И все у нас колышется в душе,
Как ветви джхау в южном ветре.
Перед окном открытым в переулке
Столб с газовым зажженным фонарем
Стоял, как одноглазый призрак,
С угла на темной улице раздался
Певучий выкрик продавца жасминов.
А рядом во дворе
Залаяла собака.
Пробили в колокол у входа – девять.
Мы тихо слушаем рассказ о Рогхо.
У сына Тотторотно в доме праздник —
Ему давали шнур священный;
И Рогхо передал с гонцом:
«Одним «Прими поклон» не обойдешься,
Не думай о расходах».
И Рогхо написал, чтобы правитель
Пять тысяч рупий выдал на расходы.
Вдова налог радже не уплатила,
И дом ее к продаже был назначен.
К правителю в дом заявился Рогхо,
Сполна за долг вдовы с ним рассчитался,
Сказал: «Ты грабил многих бедняков,
Так пусть им хоть немного станет легче».
Однажды в полночь
С добычей Рогхо возвращался,
Шел к узкой длинной лодке
В тени смоковницы на берегу.
Тут он услышал —
В деревне, в доме том, где свадьба, – плач.
Жених повздорил и невесту бросил,
К ногам его отца упал с мольбой
Отец невесты, – в этот миг с дороги
Из зарослей бамбуковых густых
Раздался клич: «Ре-ре… ре-ре… ре-ре…» —
И звезды в небе
Как будто вздрогнули.
Все знают, это грозно кличет
Разбойник Рогхо.
И с женихом богатый паланкин
Носильщики в испуге уронили.
Тут прибежала мать невесты
И с плачем умоляла в темноте:
«Сынок, спаси честь дочери моей!»
Встал Рогхо как посланец бога Ямы,
Из паланкина вытряс жениха,
Отцу его отвесил оплеуху,
И тот упал на землю, оглушенный.
Вновь в доме раковина заиграла,
И женщины встречают жениха.
Вот Рогхо сам с разбойничьею шайкой;
Как привиденья в ночь женитьбы Шивы,
Тела умащены, полуобнажены,
А лица в саже.
Сыграли свадьбу,
Кончалась третья стража ночи.
Разбойник, уходя, сказал невесте:
«Сестра моя,
Коль вновь тебя обидят,
То вспомни Рогху».
Пришло столетье, новое, иное,
И детвора теперь
При свете электрическом читает
В газетах сообщенья о разбоях.
А вечера прослушиванья сказок
Ушли из мира
С воспоминаньем нашим
И со светильником погасшим.


Из книги «Дорога» («Битхика»)
1935

Написанное на досуге

Стихи мои, мой берег одинокий,
В безбрежный океан глядящий молчаливо,
Пускай окатит вас прибой высокий
И жемчугом воздаст спокойный час отлива.
Стихи мои, вам скромность не помеха,
Не блещут пестротою ваши одеянья,
Вы у толпы не сыщете успеха,
И в доме знатока вам не снискать признанья.
Стихи мои, я мысленно рисую
В тишайшей тишине ваш образ одинокий —
Не девушку, но девочку босую,
Сидящую в дверях, поджав худые ноги.
Она себя еще не понимает,
Беспечен взгляд ее, и голос беззаботен,
Над ней на крыльях время пролетает,
И утро пьет росу и переходит в полдень.
А если хочешь знать ее – то просто
В распахнутых дверях постой со мною рядом,
Ей не ответить на твои вопросы
Ни словом вычурным, ни молчаливым
взглядом.
Пока играет ветер волосами,
Она сидит в пыли, качая головою,
И голубыми детскими глазами
Доверчиво глядит на небо голубое.
Шум леса, словно музыка, струится,
Река дымится от полуденного жара,
И над водой неведомая птица,
Качаясь вверх и вниз, поет на ветке джхау,
И под прохладным ветром неустанно
Качается джарул, усыпанный цветами,
И камини цветут благоуханно
И опадают в тень сырыми лепестками,
И запах тулси льется над землею,
И аромат земли в каморке обитает,
И медленно пчела над головою
Кружится и, жужжа, куда-то улетает.
А девочка, она ушла с урока,
Она идет в себя и целый мир находит,
И в этом мире бродит одиноко,
И среди бела дня каракули выводит.
Пускай ее природа окружает,
Как разноцветный сад, светло и откровенно:
Журчит вода, и травы полыхают,
И веет от лугов медовый запах сена.
От добрых глаз я девочку не прячу,
Без хитрости на вас глядит она с порога.
А если вы посмотрите иначе —
Ну что ж – нехороша, худа и босонога.

[показать]
Сумерки

На нижнем этаже, с утра и допоздна,
Не разгибая стана,
Хлопочешь ты по дому неустанно.
Ты с множеством людей делами сплетена
Узлом незримых нитей —
И не найти хозяйки домовитей.
Но день скрывается за далью золотой,
Путь уступая ночи.
Во все углы вползают мрака клочья.
Ворона спряталась под свод листвы густой,
Даль огласилась карком.
Река блестит в сиянии неярком.
Опутан ближний лес вечерней темнотой;
И в веянье прохлады
Вливается немолчный звон цикады.
Когда умолкнет мир под покрывалом тьмы,
Твои шаги я слышу —
Ты тихо поднимаешься на крышу…
Не знаю, как тебя зовут, – чужие мы.
Но в этот час безмолвный
Гляжу я на тебя, волненьем полный.
Тебе подругою – далекая звезда.
Все узы расторгая,
Стоишь – уже не ты, совсем другая.
Потом спускаешься ты вниз – и, как всегда,
Свет зажигаешь дома.
И снова все привычно и знакомо.


Из книги "Ты погляди без отчаянья…" [Рабиндранат Тагор] http://lib.rus.ec/b/332385
Изображения - фотографа Алексея Сухопара, кроме последней - картина Наталии Зайцевой-Борисовой