...Роберт взял гитару и шепотом, чтобы не разбудить соседей в этом старом, маленьком доме, тихонько запел, прижавшись щекой к гитаре, как к руке любимой:

Ты спрашиваешь, за что я люблю Старика?
Наверное, за то же, что и ты и они и все...
Мы любим его, потому что он дал каждому из нас Праздник.

Единственный праздник, который всегда с тобой, с нами, со всеми...
Ведь это праздник - любить Хэдли, твою первую женщину,
И слушать, как спит мистер Бамби в своей кроватке, и его охраняет мистер Кис с зелеными
глазами, сиамец по крови и друг по призванью,
И это праздник - чувствовать боль Старика, который один в океане.
А вокруг - острова, одни острова в океане,
И это праздник - сидеть у костра с Пилар, и быть солдатом Республики,
И это счастье и праздник - уметь давать праздник людям.
И нам с тобой наплевать на модных болтунов, которые треплются, что
Старик стал старым.
Он всегда молод, как Париж, как этот синий, дождливый, прекрасный
Париж, в котором так много людей забыли про молодого парижанина
Хемингуэя...

Он кончил петь песню, которую он и не сочинял вовсе, которая рождалась сама по себе, и я достал из чемодана "НЗ"-бутылку "столичной", и мы сделали по глотку из горлышка, и легли спать, потому что Роберту надо в восемь утра быть в Сорбонне, и идти ему туда надо дорогой молодого Старика - по улицам, где нет ресторанов и кафе, чтобы вкусный запах пищи не мешал ему думать о главном - о творчестве.

Ю.Семенов. Начало семьдесят третьего (Франция, Испания, Андорра). записки
________________________________________________________________________________________________


По видимому "Лила" избежала модернизации, даже тапёр играл на пианино что-то очень старое, из детства. Цветы в горшках стояли на высоких неустойчивых подставках, какие теперь не делают. Совсем молоденький бармен дал нам время разглядеть кафе и еще старушку-кассиршу за стойкой, позади которой висел маленький портрет Хемингуэя... Мы все это разглядели и в этот момент увидели прямо перед нами на стойке крохотную, с сигарету величиной, медную пластиночку, на которой было написано одно слово: "Хемингуэй". Мы все-таки нашли его мемориальную доску, единственную в Париже! Я засмеялся, сразу подумал: если буду в Москве рассказывать, все равно никто не поверит.
- Что господа желают выпить? - спросил бармен.
- А что здесь пил месье Хемингуэй? - спросил Лев.
Бармен задумался на минутку, потом ответил с вежливой улыбкой:
- Как вы понимаете, я не могу помнить, что пил месье Хемингуэй. Но наш покойный хозяин, который хорошо знал месье Хемингуэя, рассказывал, что он обычно пил виски "Белая лошадь"...
Лев заказал три рюмки "Белой лошади". Я понял.
- Три? - бармен думал, что ослышался.
- Три, три, - сказал я.
Чокнулись по-русски и выпили залпом. Третью рюмку поставили рядом с медной пластиночкой.
- На всякий случай, - улыбнулся Лев. - Если вдруг месье Хемингуэй заглянет сегодня в "Клозери де Лила"...

9.6.75.

Я.Голованов. Записки вашего современника
[410x307]