http://www.youtube.com/watch?v=MyjRis3FS0c

Крещение. Командировка.

В полусне увиделось мне сладостно знакомое и в то же время неведомое ранее. Словно со стороны я видел себя самого и других людей. Слышались торопливые шаги по деревянным мосткам, хлюпающим в оттаявшей мерзлоте почвы под ними, туманно виделись деревянные одно-двухэтажные домишки, словно деревенские, но я знал, что это город, и зовётся этот город - Архангельск, и на самом деле он большой и далеко не весь деревянный. Три женщины спешили куда-то, чуть ли не бежали. Были они в длинных темных одеждах, от головы и до колен покрыты черными платками. Одна из них под платком прятала небольшой сверток. Я знал, что в этом свертке ребенок и понимал, что этот ребенок - я сам. Женщины вошли в один из приземистых длинных деревянных домов. После серенького туманного дня, они сразу погрузились в полумрак. Где-то впереди мерцали огоньки свечей, колебалось  от сквозняка их пламя, они потрескивали. Слышалось монотонное многоголосье, приглушенное, с напевными интонациями, и было много темных кланяющихся фигур. Совершался какой-то обряд. Я вдруг понял, что этот обряд - крещение, которое совершается над несколькими младенцами. Одни из них буду я сам.

Обожгла холодная вода в большой деревянной бадье, куда меня окунули голого, но лицо мое было плотно закрыто мягкой большой мужской ладонью, и заорал я лишь вынутый из воды, когда руки обмывали мое лицо. Слышалось скороговорка-бормотание: "Крещается раб божий…нарекается…", и снова я - в сухой  и теплой простынке и завернут в одеяльце. Меня выносят на улицу. С женщины, несущей меня, снимают черный платок и повязывают ей голову красной косынкой. Она несет меня уже открыто, не спеша, словно бы гуляет, но я снова ору, почувствовав сильный голод. Женщина достает из под одежды с груди тепло пахнущий телом тряпичный сверточек. Один из его углов свернут соскою. Это тряпичную соску я жадно хватаю беззубым ртом, жамкаю вложенный туда сырой хлебный мякиш и, глотая густеющие слюни, засыпаю.

Просыпаюсь я на коленях совсем другой женщины, маленькой и сухонькой, зовут ее Ивановна. Она меня любит и бормочет: "Господи Иисусе Христе! Спаси и помилуй дитя малое, невинное! За что ты его нехристям послал?"

Я уже не в Архангельске и старше. Ивановна меня учит: "Повторяй, Отче наш, иже еси на небеси…" Я обнимаю ее за плечи, за шею, смотрю в ее светлые заплаканные глаза на морщинистом лице и повторяю за ней, не понимая смысла и засыпая, засыпаю…

Я проснулся, открыл глаза, левой рукой я гладил траву рядом с собой. Вспомнил: "Вокруг меня колпак. Он не может быть велик. Надо встать и выйти из него и никогда сюда не возвращаться. Но буду ли я жив, выйдя отсюда? Нет, надо оставаться и ждать возвращения души. Пусть Он вернет ее или скажет, что не вернет". Лежать было удобно, словно я лежал на стоге зеленого еще сена, не подсохшего, мягкого еще и душистого, под лучами ласкового солнышка…

Он возник вновь бесшумно и неосязаемо, просто оказался сидящим там же, где  прежде стоял. Сидел он на чем-то наподобие циновки, подвернув под себя по-восточному ноги. Руки лежало на коленях, лицо было приподнято, и глаза смотрели в небо. Листочек какой-то принесло ветерком, маленький глянцево зеленый, с приклеившейся паутинкой. Листочек этот прилип к Его одежде на груди. Я сел одним движением, также подтянув под себя привычно ноги, и тоже положил на колени руки.

"Вижу, выполнил ты порученное без лени" - сказал Он сухо и холодно - "Мысли твои Мне понятны, даже и в ошибочности некоторой. Ответь, почему  ты встретил меня без испуга? Меня сейчас одновременно с тобой встретили несколько десятков людей разных возрастов и верований, и языков всех континентов вашего мира, который только из издёвки можно назвать "миром", а правильнее бы "войной". Многие несравненно выше тебя по умы, знаниям, образованности. Реакцией на встречу была паника, ужас, онемение, шок, восторг до идиотских воплей, прыжков и ужимок".

"Господин мой, но я  ведь также в панике! Разве не видел ты, как я убежал, не чуя под собой ног!

"Бежал ты не с испуга, а от смерти и быстро оправился". Говоря, Он одновременно снял с себя листик, понюхал его, потянул мне: "Возьми его в рот, пожуй, но не глотай, а кашицей смажь веки и кожу под глазами. Ты не взял с собой очки, поэтому близкое видишь неясно, а кое-что и вообще не видишь."

Втирая в веки кашицу, я обдумывал ответ на сложный вопрос, и слушал Его слова одновременно: " У тебя сносный словарный запас. Ты много и внимательно слушал окружающих и немало читал, хотя и без всякой системы и осмысленной цели. Ты плохо составляешь фразы, но способен делать это лучше. У тебя есть возможность рассмотреть Меня и запомнить, и будет еще возможность, используй их. Постарайся подробно Меня описать. То, что сейчас происходит с твоим зрением не действие волшебства. Это знания. Я неплохой лекарь".

Глаза мои действительно стали видеть каждую травинку и букашку так же отчетливо, как в детстве. Я начал отвечать: "Увидел я, что душа из меня вышла и устремилась к тебе, и сразу понял, кто Ты. Я знаю, что без души человек умирает, поэтому думаю, тело и побежало от смерти своей!"

"Видишь, как глупо тело твое. Душа стремится ко мне, а тело от меня. Но ведь ты двигался, мыслил, значит, был жив. Значит, ты ошибался. Объясни, почему ты не принял меня за другого, Мне противоположного."

"Я, Господин мой, рано, еще в пору детских сказок, разуверился в чертовщине, дьявольщине, сатанизме и прочем бреде…

"Не встречал в жизни никого, кому бы они навредили. Вредили всегда другие люди. О желании продать душу дешево я слышал не раз, а о том, чтобы ее купили, не слышал. При этом пожелания продать были продуманными и искренними".

"А в Бога ты верил?"

"О Боге я не думал, вернее, старался не думать. Бог - понятие для меня непостижимое. Есть он или нет, судить не брался. Но в Бога, каким его рисовали в церкви, старца в облаках, с сиянием вокруг головы в кругу ангелов с крыльями, точно уж не верил. О Тебе же думал, что Ты жил и учил людей справедливости, что казнили Тебя, что потом о Тебе многое напридумывали,  но что-то и истинное в книгах  есть. А читал я об этом очень мало, только то, что дозволено было читать". Великий инквизитор" в "Братьях Карамазовых" потряс меня, и мне захотелось прочитать Библию, Новый завет, но я так и не читал их".

"Хотел бы, так нашел и прочитал. Но я тебя не осуждаю. Просто ты труслив, ленив, непредприимчив, как и народ, к которому ты принадлежишь".

"Уверен, Господин мой, что в "Великом инквизиторе" на самом деле Ты не молчал вовсе, говорил, но что Ты говорил, Федор Михайлович написать не решился".

"Догадлив, раб! Угадал верно, но воздержись от предположений. Знание лучше догадок. Ты узнаешь нечто, и дай Бог тебе сохранить разум и память, и смелость не умолчать. Пусть в этом поможет тебе Хранитель!"

Последнее слово-имя Он выделил интонацией, словно позвал, и рядом с Ним, там, где до ухода Он сидел, на стволе березы возникла как бы видящая расплывчатая некрупная человеческая фигура, с головой скрытой как бы туманным голубоватым покрывалом, и я услышал удивительно знакомый мне голос, произнесший четко:

"Я здесь, Господин, и исполню волю Твою!"

"Не сомневаюсь. Но продолжай, раб…"

Я пытался рассмотреть новую фигуру и не мог уловить ничего конкретного, даже не мог угадать, чей слышал голос, и это почему-то подействовало угнетающе.  Дальше я говорил уже с заиканием, шепелявостью, проглатывая окончания слов, как-то бессвязно:

"Ты, Господин мой, спрашиваешь, почему не боюсь. Дело в том, что почему-то с детства ждал, что со мной непременно случится нечто странное, такое, что не случается с другими. Такое ощущение возникало хотя и не часто, но по несколько раз ежегодно, но ничего не случалось. Постепенно я притерпелся, привык, а уж сегодня я спросонок знал, что что-то произойдет. Поехал в эту сторону, хотя было разумнее поехать в другую, в Вялки, к родителям,  жене, дочери. Они ждут, наверное, меня".

"Тебя еще кое-кто ждет…"

«Да, и здесь я виноват. Ждет меня со вчерашнего вечера тесть. Он парализован. Я в гонце недели помогаю ему мыться».

«Знаю, похвально, что делаешь ты это охотно и без брезгливости, жалеешь старика, но и от стопки водки, что можно считать платой, не отказываешься…»

«Грешен, Господин мой!»

«Не говори слова, истинного смысла которого не понимаешь. Просто –слабоволен, невоздержан… Теперь достаточно с тебя оправданий и объяснений. Я хоть и не люблю, так скажем, твоего наречья, который вы нахально и с самомнением завёте «великим и могучим», разобрался в нём, и в твоих мыслях и мыслишках. А с помощью Хранителя сумею вложить в тебя нечто, что будет полезно и тебе самому и иным, о ком ты пока не подозреваешь…

Скажи мне, Хранитель, долго ли этот раб останется под твоим сбережением?»

«Срок определён до дня его шестидесятилетия, Господин. Он сможет жить и ещё, если сможет стать более осмотрительным, и хоть немного полюбит своё тело и умрёт от естественного износа почек, сердца, печени, мозга. Именно в этой последовательности. Сколько он проживёт после шестидесяти, от меня не зависит, а только от него самого.»

«Видишь, раб, до смерти тебе ещё далеко! Да, я знаю, твоё имя  -Борис, это исковерканное от изначального Борух, а не от слова «борись». Произносить твоё имя буду правильно, но буду и рабом называть, дабы не забывал ты о месте своём.»

Тут он улыбнулся и развёл широко руки и затем левую, с крестиком, поднёс к моему лицу и я прикоснулся к нему сухими горящими губами и ощутил исходящее от него мягкое тепло и некий свет… А ОН после этого выдержал паузу и произнёс:

«Хранитель, расскажи рабу Боруху ему неведомое, но его касаемое.»

 «Выполню, Господин! Родившие этого раба, которого назвал ты Борухом, в телесных утехах были не воздержаны, ребёнком уже отяготились, избегать зачатия ленились, от плодов нежеланных избавлялись. Скажу в утешение Боруху – не были они в этом особенными, подобных им в том отвратительном народе было много…»

«Уточни, Хранитель, ты сказал «от плодов»?

«Так, Господин. Они стали соучастниками четырёх умерщвлений».

«И здесь пришло время вмешаться тебе, Хранитель?»

«Не мне одному, Господин! Всем Хранителям, кому приходилось касаться этого несчастного народа рабов. Уничтожение младенцев в утробе стало массовым…Мы обратились к Всевышнему – ибо Он запрещает Хранителям общаться с власть имущими, оберегать их или корректировать их действия, и Всевышний позволил произвести некоторые подвижки в статистике и в подаче информации, и аборты были запрещены.»

«Что было далее, Хранитель?»

«От убитых младенцев остались четыре невоплощённые души, из ранее живших и умерших в разных поколениях предков. Души были готовы к искуплению в новых телах в том же мире, и по Его воле не были возвращены в жизни прошлые, как это случается, а ожидали жизни последующей. Лишь одна из них была прощена по убиению плода, а три другие присуждены были прожить очередную жизнь в одном общем теле. Смертному не положено знать, за какие именно проступки даётся такое наказание.»

«Да, я считал с тебя эту информацию, продолжай».

«Я принял необходимые меры для сбережения плода и здесь установил, что кроме трёх душ, о которых было сказано, Всевышний вложил в зародыш ещё одну душу, впервые воплощающуюся. Это обязало меня предпринять дополнительные действия по сбережению не только этого плода, но и не порученных моему попечению. О них Ты, Господин, также можешь сведения считать.»

«Я доволен тобой, Хранитель. Всевышний знает об этом!»

« Господин, надо ли смертному знать о нас?»

«Да, Хранитель! Люди в безудержности воображения нагромоздили столь запутанные клубки измышлений, что эти фантазии приобретают определённую силу и могут воздействовать на миллиарды смертных, а это противно воле Всевышнего!

В продолжении этого странного разговора я сидел в прострации, словно окаменев, и даже взгляд мой (я это чувствовал) остекленел. Я не видел перед собой ни леса, ни двух фигур, ни даже просто дневного света, а только клубилась передо мной два каких-то переливающихся шара, а между ними перелетали крупные синие искры. Но голоса я слышал очень явственно и интонации их, выражавшие оттенки чувств, вложенных во фразы, были очень даже человеческими.

Вдруг я снова увидел Его глаза, улыбку, и Он сказал совсемтихо:

«Расскажи о родах, Хранитель».

-Носившая того, кого Ты называешь сейчас Борухом, жила в городе, называвшемся Перьм. Была она на паравозоремонтном заводе партийной функционеркой. Жила обеспеченно и не голодала. Я корректировал её вкусовые пристрастия на пользу плода, вызвав у неё отвращение к табаку, которым она злоупотребляла по моде того времени. Заодно стал лучше питаться её семилетний сын, заброшенный и оттого озлобленный. Выехали они в Архангельск к месту службы её мужа довольно бестолково, наобум. Он звал семью проститься. Плохи были его дела, был он уверен, что его вот-вот посадят. Боялся пыток, казни – всё это было весьма возможно. Да ещё у него был туберкулёз, которым он заразился от отца, когда тот ещё был жив. Поэтому мне пришлось предпринимать ряд действий, вступать в контакты с другими Хранителями, усложнять их задачи… В Архангельске я создал условия, при которых стало возможно получить койку в общежитии вблизи от родильного дома. Тут я отвлекусь, чтобы, описаниями двух эпизодов, пояснить, каким в то время был муж беременной.

Он участвовал в разрушении и осквернении Храма: вскарабкался на купол  и привязал к кресту верёвку.

Он вручил наградное оружие некоему Юрию, прошедшему кривой и кровавый путь до должности их вождя. А тот такое творил, что душа его отвергнута Всевышним и возвращена на три тысячелетия в прошлое,  и пройдёт мучительнейшие жизни. Будет он пытаем, унижен, предан, изнасилован, сожжён, казнён многими другими способами, пока не искупит негативную карму, не извлечёт и не запомнит уроки, не переменится.

Истеричность женщины и паническое состояние её мужа, ещё недавно бывшего молодёжным вожаком, имевшим власть, вынудили меня несколько задержать роды, с тем, чтобы укрепить плод и его оболочку. Роды прошли «в рубашке», без лишних мук для ребёнка.

Поскольку мне раньше не приходилось оберегать смертного отягощённого  не прощёнными душами и одной первичной душой, а пояснений не поступало, я позволил себе заглянуть вперёд на срок больший, чем это принято, и увидел, как на исходе двадцатого года жизни оберегаемого некое место на побережьи северного океана, Тебя, Господин в рыбачьей штормовой одежде смертных в полосе прибоя, достигавшей тебе пояса. Позади тебя, на самой кромке прибоя, стояли шестеро рыбаков, норманнов, а в десяти шагах сбоку от тебя был тот, кого ты зовёшь Борухом. Я видел, как вы обменялись взглядами. Конечно, я и без того знал, что должен оберегать его до шестидесяти лет, но ввиду того, что встреча с Тобой не бывает случайной, принял я меры, чтобы оберегаемый был крещён по христианскому обычаю, хотя это категорически не совпадала с воинствующим атеизмом его родителей. Всевышний требует лишь минимальные вмешательства в дела смертных при обережениях, потому крещение прошло в тайной молельне старообрядцев. Никто из присутствовавших на обряде на обережении у Хранителей не был. Все они в продолжении следующего года были казнены властью. Души их прощены.

«Имя дали по святцам?»

«Брали из Евангелия, не было у них иных книг, а ещё давали имена по именам мучеников своей веры».

«Как наречён был Борух?»

«Тот, кого Ты завеешь Борухом, был наречён именем Матфи».

«Ответь Хранитель, как возникло имя Борис?»

«Муж, родившей Матфи, имел покровителя из смертных, звали того Борис, сын Александра, из выкрестов, по реке, Северной Двине, получивших фамилию. Был этот Борис приближен к Иосифу Кровавому, как говорится у смертных, ходил в фаворе. В его честь и дали имячко».

«Чувствую не любишь ты смертных…»

«Да как же их любить? Порушили Мир, созданный Творцом по воле Всевышнего, затем порушили себя… хлынули с восторгом по склону вырождения, ища себе оправдания в измышлениях о сатане, демонах и бесах, ведьмах и чертях…»

Повисла тишина, и в этой паузе я осознал, что весь этот диалог Господина и Хранителя происходил неимоверно быстро. Причём скорость произнесения слов всё возрастала. За всё это время я не сделал и четверти вдоха. Удивительно, что при этой скороговорке не утратились интонационные оттенки, эмоциональная окраска! Взаимосмешивающиеся ауры словесно озвученных смысловых посылов были насыщены и сопровождались с одной стороны, мягким, сочувствующим, добрым взглядом Господина, и с другой строны, холодным, «машинным», считыванием  моего лица и всей фигуры, Хранителем. Я старался выглядеть достойно: не отводил взгляд, не позволял себе жестов и движений, стараясь не потерять ритв восхождения… Откуда взялись такие слова-определения моего состояния, не знаю…

Собеседники оценили моё состояние, обменялись мгновенными взглядами. Господин, в ритме той же, немыслимой, скороговорки, произнёс:

«Вернёмся к нашему Боруху… Полагаю, Хранитель, ты привёл ко мне человека подготовленного, и уж ты не дай ему до названного срока утратить разум, память, не просто обереги, а именно сохрани!»

«На всё воля Всевышнего,  и Твоя, Господин!»

Между ними возникло молчание, сопровождавшееся обменом взглядами, хотя мне и не понятно было, как может исходить взгляд из-под покрытого какой-то шалью или вуалью фигуры того, кого называли Хранителем.

«Раб, Борух, мне не нравится то наречие, которым, единственно, ты владеешь, но нет времени, и, главное, не имеет смысла обучать тебя иному. Поэтому напрягись и старайся понимать меня с  полуслова! Я облегчаю твою задачу тем, что  выбрал тембр голоса, воспользовавшись твоей памятью, выбирая из тех, что тебе наиболее приятны. Словарный запас я также почерпнул из твоей памяти. Уровень не высокий, но удовлетворительный.. Говори!»

«Господин мой! Я сам поражаюсь, что могу говорить, особенно учитываю заданною Вами скорость…

Всю мою сознательную жизнь жду, что со мной вот-вот что-то случится… Мне говорили неоднократно, и свои и чужие, многие в общем, что я «с придурью», а лет с двадцати так, с первых недель армейской службы в Заполярье, я и сам понял, что ужасно плохо приспособлен к жизни. Сам удивляюсь, что я так долго жив и не искалечен ещё по настоящему…»

«Это заслуга Хранителя – сказал Он и продолжил уже не для меня:

«Хранитель прими вид понятный твоему оберегаемому…»

Неопределённой формы фигура, пристроившаяся на стволе берёзы, сгущаясь, превратилась в солдатика моей комплекции, в фуражке, кителе с пагонами «СА» в голубой окантовке, галифе, кирзовых сапогах… Лицо быстро оформилось в пронзительно родное мне, лицо сына, недавно ушедшего по своей воле- против нашей, родительской- из института, с дневного отделения, добровольцем срочной военной службы, самого бездарного занятия, по моему разумению… Оформившись Хранитель сказал:

«Сын твой далеко теперь, в Прусской земле. Он устал от школярства, от опеки семьи, от своей безнадёжной любви, поэтому поступил так…»

« Скажи Хранитель, оберегаешь ли ты его?»

«Смертному не позволено знать о таком!»

Господин обратился к Хранителю:

«В Пруссии, говоришь? Хорошо… Ответь всё же, оберегам ли сын Боруха?»

«Нет, Господин.»

«Поручаю тебе оберечь юношу по моему заданию. Я пришёл сегодня в этот мир, потому что смертные поставили себя на грань смерти. И моя задача сохранить для Всевышнего тех, кого я выберу. Исполняй, но присутствуй также и здесь!»

«Уже исполняю! Храню миллионы смертных, и ещё один помехой не будет.» И обращаясь уже ко мне сказал:

«Ты мне доставлял всегда много хлопот и без моей опеки покинул бы сей мир многократно, ибо каждый год, иногда по несколько раз имел такую возможность.»

«Хранитель, я вознамерен порекомендовать тебя Всевышнему, в категорию Творцов… Ты достоин этого и по делам, и по опыту, и по умению предвидеть…Не благодари! Мы останемся с тобой едины в ином, ожидающем тебя качестве.»

Вновь зависла пауза, и в эту паузу я успел глубоко вдохнуть и выдохнуть.

Я слушал этот странный разговор все в той же позе на коленях и, как бы давая понять, что не могу слышать и знать лишнего, бестолково перебирал, выкладывал, снова прятал содержимое своих карманов рюкзачка. Подумал: как же так может быть, что при невозможной скорости разговора звук не становится карикатурным,  смазанными акценты и интонации? Или звука нет, а есть беззвучный обмен мыслями, для меня озвученный, чтобы не пугать меня и облегчить понимание? Неосознанно я нажимал и выключал кнопку транзистора, звука не извлеклось, потаращился на пустое бельмо циферблата часов. Услышал:

«Послушай, раб, похоже, ты смирился с происходящим и воспринимаешь его как неизбежность, и  уже нет опасности, что сердце твое остановится или мозг сорвется в безумие… Ты согласен, что происходящее с тобой не сон и не бред?»

«Понимаю, Господин, но было бы легче, если бы это было сном.»

«Будь предельно внимателен и готовь себя к тому, что на понимание, осознание увиденного, услышанного иным способом в твое сознание внедренного потребуются не часы, не дни  - годы! Чтобы память твоя, способность мыслить, то есть разум, не взорвались, не разрушились, Хранитель "расслоит" их на несколько как бы пластин, пленок, и на каждую из них наложится часть тебе прежде неведомого.»

«Господин, мной просчитано, таких слоев будет четыре, не менее…" - сказал Хранитель, но был резко прерван:

«Не четыре, Хранитель, двенадцать!»

«Господин, Ты возвышаешь смертного до духовного, воля Твоя!»

«Такова воля Всевышнего, Хранитель, и помолчи пока. Итак, Борух, когда ты уйдешь от меня, то почти ничего не будешь помнить из нового. Воспоминание и знание, осознание, будут возникать постепенно, сперва смутно,  в дымке миража, но со временем ярче, до реальности. Не спеши все сразу осознать, особенно совместить в единую картину- сорвешься в безумие! Записывай картины всплывающих воспоминаний. Старайся не говорить о них, это пожалуй самое трудное для смертного, до той поры когда для себя сумеешь создать связную картину. Слова твои, до времени сказанные, будут лишь осложнять твою жизнь, ибо окружающие заподозрят тебя, в лучшем случае, несколько "сдвинувшимся" разумом.  Будь очень осторожен в словах и осмотрителен, не надейся на понимание окружающих, тем более на их помощь. Помощь и подсказки получишь от Хранителя, если того окажешься достойным. Успей собрать целое до того, как у Хранителя закончится срок твоего оберегания. О том, что сказал Хранитель, тобою непонятом: есть знание "материальное", от первого до одиннадцатого уровня, и знание "духовное", начинающееся с двенадцатого уровня. Человек вопреки воле Всевышнего -не удивляйся и не пугайся, такое есть и допустимо - сперва расширил краткий и четкий Закон, данный Творцом. Закон этот настолько ясен и краток, что не требует даже записи, не говоря ух о "скрижалях". Затем этот Закон был чуть-чуть искажен, и последовала неизбежная катастрофа. Разрушен был мир Творения и уцелевшие в этом разрушении, получили осколки и обломки, то есть то, то сейчас человечество имеет, утратив непомерно много и, главное, "духовное" знание. Всевышний запретил своему "инструментарию" - так собирательно назову Творцов, Хранителей и иных, давать смертному духовное знание.

Он, если способен и, главное, целеустремлен, работоспособен, способен слиться с данной ему Всевышним, душою и подчиниться ее зову. Только сам и в одиночку может пройти все ступени познания, до двенадцатой. Тебе дам сразу Я, Сын Всевышнего, Его часть. Дано - еще не значит, что данным владеют получившие готовое!"

"У нас говорят, брось, а то уронишь…"

"Хвалю, раб, ты способен еще шутить… Хорошо, сделаем передышку. Дам поручение Хранителю, а ты восстанови в памяти, что помнишь о своем пребывании в месте, называемом Порт Владимир. Позже расскажешь мне". Продолжал уже не мне:

"Хранитель, будь добр, я не хочу привлекать своих обычных помошников, чтобы не переполнить чашу возможностей восприятия присутствующего здесь раба… Организуй небольшую трапезу с учетом последующих нагрузок и трат энергии его, для меня же обычное…"

Мгновенно растаял Хранитель, хотя присутствие его я продолжал ощущать, да еще и наблюдал я некие изменения на "пятачке" травы между мною и Иисусом. Там возник глиняный большой кувшин, две такие же чаши-пиалы, большое плоское блюдо, на котором кучками лежали несколько крупных кистей винограда, пригоршня сушеных фиников, столько же сухих инжирин и еще смеси разных орехов, очищенных от скорлупы, да еще две лепешки наподобии лаваша, явно горячие… Я же любуясь этой картиной, вспоминал…  

Коротким летом, далекого теперь лета второго года моей службы в береговой обороне Северного Флота, был я командирован на Титовку, где был штаб нашего Отдельного зенитного артдивизиона, где делил со мной кабинетик партийный секретарь, капитан Тихонов, красивый молодой спокойный и  ироничный, а я был секретарем комсомольским. Должность моя по штату должна была принадлежать офицеру, но офицера не нашлось, а тут я подвернулся со своим незаконченным высшим, вернее начатым… но в те годы и десятилетка среди срочнослужащих была редкостью. Основная масса имела семилетнее образование, а то и менее того…

Командировка была на батарею, расположенную в районе фьорда Ура-Губа. Случилось там ЧП.  Личный состав батареи размещался в палаточном городке на сопке, а на склон той сопки был пустующий "законсервированный"  бывший рыбацкий поселок в несколько десятков, явно не по-советски, аккуратнее и добротнее, построенных домов. Подобный поселок я знал и по Титовке. Из таких поселков несколько лет назад, из высших государственных и военных соображений, были отселены, в неведомое мне место, жители существовавших там ранее  рыбхозов. Сколько таких поселков было не знаю, думаю - много. Во всяком случае в районе Лиинахамари, полуостравов Среднего и Рыбачьего ко времени моей там службы гражданского населения не оставалось. Покинутые, "законсервированные", а попросту брошенные поселки сторожили каждый по одной небольшой семье в два-три человека. В Ура - Губе это были муж, жена и их дочка - дошколенок. Эту девочку и ухитрился изнасиловать наш матрос из среднеазиатов, "чучмек". Теперь его должен был судить трибунал, до чего его должно было срочно исключить из ВЛКСМ. Парторг от участия в этом деле уклонился. Командировали меня, оформили документы, продаттестат, сам я бросил в рюкзачек пару банок сгущенных сливок, кирпичик хлеба, пачку махорки и несколько пачек недавно присланных мне среди прочего в посылке в посылке одноклассником Володей редких тогда даже в Москве сигарет "Ментоловые". Подоспел рейсовый пароходик "Ястреб" постройки еще дореволюционной, и я отбыл в путь. В местечке Порт Владимир пересадка, катером с базы подводников нужно было добраться сперва до их плавбазы "Кубань", затем к заброшенному причалу заброшенного рыбхоза, а там рукой подать. Но "до рукой подать" вмешалось заштормившее море, и старшина заставы пограничников, встретивший меня единственного, покинувшего дряхлый борт "Ястреба", обрадовал, сообщив, что проторчу я у него не менее трех суток (никогда в тех края х не говорили, о днях, а только о сутках из-за длительности полярного дня). Торчать в чужой части означало находиться в лучшем случае на шестнадцатичасовой хозяйственной работе, как бы "в наряде", картошку, там чистить, дровишки пилить-колоть, полы драить в казарме, на камбузе, в гальюнах… В потому, как только остались мы со страшиной наедине на пустом причале, от которого отвалил уже "Ястреб", я молча и незаметно вложил ему в руку теплую еще от живота бутылку водки, купленную мною час назад. Старшина невозмутимо отработанным движением пальца выковырнул засургученную картонку пробки, раскрутил бутылку, зажатую в кулаке, и в один недолгий глоток опустошил ее. Пустую же посудину аккуратно с причала пустил "в кругосветное плавание". Подобрев, сказал%

"На довольствие ставить тебя не буду. Получить по аттестату "сухой паек" на трое суток  консервами на рыбзаводе - я помогу. Обойдешься без горячего, у нас - в обрез. Спать можешь в Ленинском уголке, там топчанчик, подушку и одеяло дам. Гуляй, сержант, на берегу, на глазах у меня,. А общагу к "рыбочистам" попасть не рекомендую - растерзать могут. Мне личный состав менять приходится ежемесячно - ветром шатает парнишек… Снимают напряженку подводники -завозят их сюда катерами по праздникам …Девахам с рыбзаводика без этого тоже не житье! Есть у меня под надзором еще несколько норвегов - рыбаков, увидишь еще, с ними общаться-разговаривать запрещено, держись стороной! Запалили мы их сейнер в наших водах, процедура обычная. Снасть, улов конфискуются. Команда и "лайба" их под арестом до обмена на наших таких же бедолаг, или до выкупа. Выгодное дело - у них и уловы лучше наших, и снасть - патрон, что ам говорить… А у наших рабачков гнилье и то и другое… Живи сержант и радуйся отдыху. Дай-ка я тебя обласкаю.." И он быстро, профессионально  ощупал меня всего и проверил содержимое рюкзака. Сказал:

"Хвалю, воздержан! Я тобой доволен, благодари…" Я отблагодарил - дал пачку сигарет. Шли с причала, нагибаясь вперед, навстречу тугому потоку влажного ветра, который не давал говорить. Сошли с берега на сланик - почти без почвы, так - песок, дробленые ракушки какие-то,  истлевшая мешанина водорослей… Старшина выковырнул сигарету из пачки, прикурил, удивленно присвистнул- прочитал внимательно надписи на пачке. Хорошие сигареты! Спасибо! Не доводилось…

Затем мне до верху насыпали в рюкзак консервы на выбор, свежайшие. Получил я подушку и пару плотных одеял, перекусил плотно и спал часов двенадцать!

 На следующий день увидел "норвегов" Не скажу, чтобы мне они были интересны, важнее было показать пограничникам и иным "наблюдавшим", а таковых не быть не могла, полнейшее свое равнодушие, или некоторую жалость, сочувствие к эксплуатируемым капиталистами пролетариям. Группка была невелика - пять или шесть человек, стояли тесно на кромке прибоя. Один был несколько впереди. Он зашел в воду так, что накатывало на него валы стального цвета холодной воды достигали выше колен, до пояса даже, а брызги должны были заливать и лицо - ветер дул с постоянной умеренной силой, был тугим, влажным и холодным, с мелкими вкраплениями не снега еще, а того, что называют "крупой". Одежда  "норвегов" была хороша: непромокаемые и, наверное, теплые штормовки с капюшонами, у нас подобных было не найти. По слухам штормовки их были на гагачем пуху, такие же брюки и нечто вроде сапог - рассмотреть их не смог. Видел также, что под штормовкой были на всех шерстяные  светлые свитеры с высоким свободным "горлом", на головах - капюшоны, слегка затянутые вокруг бородатых обветренных жестковатых и в то же время детски- просветленных лиц. У одного капюшон не был одет на голову, и голову укрывала цветная вязанная шапочка с большим помпоном. У того, что стоял вперед, капюшон тоже не был накинут, и шапочки не было. Ветер трепал его длинные светлые волосы, очень длинные и волнистые.  Видел я их со спины и сбоку, пока шел к причалу, дойдя же до причала, увидел их  чуть в профиль и немного сверху. Все они молчали. Никто из них не курил. Они просто смотрели на море, и было понятно, что море это и ветер для них родные, а твердь под ногами чужая, нелюбимая. Сколько они так стояли до моего прихода не знаю, при мне же - не менее часа. Я выкурил две махорочные толстые самокрутки и одну сигарету, замерз и собрался пойти к рыбзаводику - поболтать, если удастся, с молоденькими, где-то навербованными, в деревнях, видно, девчатами. Но прежде, тот что стоял в воде, впереди всех, сделал жест рукой за спину, по этому жесту, стоявшие стали поворачиваться и медленно уходить по берегу. Он же сперва сделал несколько шагов назад, не оборачиваясь, лишь на кромке прибоя развернулся, словно подольше хотел видеть простор, а не погранзону суши. На короткий миг он повернул о мне лицо, и я рассмотрел, что в аккуратных бородке и усах лицо его мокро от соленой "морской пыли, очень спокойное лицо, красивое и твердое. Потрясли огромные синие глаза и явно выраженная лично ко мне чуть брезгливая какая-то жалость… Я мгновенно разозлился даже, как он смеет меня жалеть!  Да кто он такой, чтобы меня жалеть, а то и презирать? А он уже и не смотрел на меня вовсе, а уходил вслед  за своими товарищами, и я забыл сразу о своей злости, удивившись тому, как он громаден и могуч высокой стройной своей фигурой и легок невесомой неспешной походкой. Подумалось, верно капитан сейнера, может хозяин других, бредущих впереди. Ветер внезапно стих. Я забыл о них очень скоро, как только неожиданно как-то из губы вывернулся стремительный катерок, возник вблизи меня и старшина-пограничник с моим рюкзаком в руке. Причалил катер, с хохотом, криками радостно ссыпались с него на причал чернобородые матросы, старшины, молоденькие офицерики, а мой старшина молча сунул мне прямо в карман шенели мои документы, отдал рюкзак и сильным шлепком пониже спины буквально послал меня на палубу катера, который стремительно, как появился, стал убегать обратно в сторону губы.

Сразу улетучилась из внимания моего странная эта группка чужаков из неведомого закордонного мира, нахлынули новые впечатления: пустые какие-то разговоры с матросами на окатываемой волнами скользкой палубе, легкая тошнота от болтанки. Но очень скоро штормящее море сменилось стальной гладью губы, внимание привлекли гигантские кашалотообразные туши  невиданных подлодок. Атомные -  догадался я, вспомнив тихие разговоры многих случайных попутчиков еще на "Ястребе", когда говорил им, что следую на Ура-Губу. Возникла и скалой нависла над ставшим крошечным катерком громадина плавбазы. "По трапу только бегом" - вспомнилось из корабельного устава. Я поднялся на борт и после мгновенного оформления прибытия, практически без проверки и опроса, видимо тщательная проверка была проведена во Владимире, оказался во чреве плавбазы, где царило полусонное царство полосатой полуголой матросни, но и ощущалась гостинечная, но не шумная, суета еще не отошедших ко сну или уже вставших после сна.

Плавбаза содержала десятки кают и кубриков с двух и трехярусными лежаками-нарами, множество кают-компаний, учебных классов, камбузов, душевых, гальюнов, гладильных прессов, ленинских прессов - все для жизнеобеспечения и отдыха нескольких сотен подводников в периоды после плавания или подготовки к работе, учебе. Масса впечатлений ждала меня впереди…Но здесь Он прервал ход моих воспоминаний.

«Действительно, был я в том краю в то ваше время… Вообще ,Я с большой теплотой отношусь к людям заполярного скандинавского побережья, не искалеченным влиянием вашей отвратительной империи (СССР), и стараюсь бывать там при любой возможности - поймешь меня позже, когда через Хранителя узнаешь многое обо Мне. В тот же раз причина была не личного свойства. Властители нескольких крупных империй, борющихся за всемирную власть, готовы были бросить массы рабов, а с ними - тысячи смертных, послушный воле Всевышнего и Моей, в бездну бессмысленного уничтожения. В основном, Всевышний не мешает вам поступать по вашей воле -  вы пожелали уйти из Его воли, и разрушили созданный им прекрасный мир. Взамен вы получили полную свободу творить над собой суд и пытку, которые и считаете жизнью, а еще получили груду обломков прежнего  Мира. Но властители ваши в самонадеянности своей могли привести к нагромождению ненужных помех трудам Творцов, Создателей, Координаторов, Хранителей - инструментов Божьих, Его части. Мне было поручено совершить некоторые действия… В частности мне пришлось посетить и те места, о чем напомнил Хранитель. Теперь я прочел отраженное в твоей памяти, кое-что ты озвучил словами. Вымой-ка лицо и руки перед едой, пока я буду говорить.»

Поднялся я но ноги, переступил через ствол березы, склонился над фонтанчиком родничка, и слушал спокойный, обыденный такой голос:

«Не люблю вашу империю и народы ее населяющие. Не посещал ее земли более века. Поэтому предпочёл путь через любимые места. Плыл на сейнере стареньком с командой из обычных людей. Команду подобрал сам из людей мне приятных, не открываясь им. Из первого плавания мы вернулись через шесть часов  с хороши уловом, равным их полугодичному. Еще несколько таких рейсов обеспечили семьи моей команды путем удачной продажи рыбы. Через некоторое время на банковском счету каждого члена команды была достаточная сумма денег. Команда безоговорочно верила мне и согласилась побывать в добровольном плену на чужбине, смирилась с утратой улова и снастей, а также многих личных вещей, которые ваши хапуги молча присвоили. Я обещал вернуть утраченное, предоставив в бессрочную оплаченную аренду новый сейнер.  Ты понимаешь, возможности Мои в этом мире практически не ограничены, перемещаюсь Я мгновенно, и Моих отлучек в "совершенно закрытые зоны" никто не заметил. Другие же действия вызвали недоумение ваших чинов и желание поскорее избавиться от нас мирно, без длительных бюрократических процедур…Специалисты же ваши и большие ученые были обескуражены внезапно возникшими техническими проблемами, которые показали им, что они ничего не понимают в процессах, которыми нахально надеются управлять… Видел Я тебя, раб, жалок ты был, болели твои зубы, кровоточили десны, это ведь цинга была. Мог помочь тебе, но не считал нужным, т.к. неряшливо ты к себе относился, да и преждевременная смерть тебе не угрожала. А некоторые мучения суждены тебе, ты их испытываешь, терпишь, пока не обратишься к Всевышнему, и Он не облегчит их, или не освободит от них, дав смерть…»

Слушая последние эти слова, произносимые медленно, как бы задумчиво, но холодно, без сочувствия или сожаления, я закончил умываться. Лицо и руки мгновенно обсохли. Вернулся я на свое место и сел, почувствовав сразу сильнейший голод.

Он глядел на меня без улыбки, строго и словно изучая. Пауза стала тяготить меня, тут он произнес:

«Посетил я этот мир до срока, который был намечен. Беда ваша, всего человечества, в том, что по мере приближения конца столетий страстно многие ожидают "конца света", "страшного суда". А на этот раз приближается окончание тысячелетия… Ваши ожидания особенно обострены. Глупость людская! Какой же "страшный суд" может быть страшнее того, что сами вы над собой веками творите? А конец света будет, но не по вашим ожиданиям, а по естественному ходу движения и преобразования материального! Не для вас, говорю!

Я закрыл глаза, мня начала бить дрожь ужаса, даже в уши словно вата набилась и голос казался глухим, загробным…

«Очнись, раб, не пугаю я тебя, или правда так тебе страшна? Пришел  к вам потому, что ваши "игры" с неуправляемыми людьми силами, с техникой вновь привели к беде. Ты слышал, читал навранные вашими правителями сведения о "незначительной аварии"… Последствия  будут проявляться долго, пока погибнут  тысячи. Начальники твои, холопы, имеют сведения через семью вашего премьера, бывшего министра, в чьем ведении твоя контора, где ты изобретаешь то, на чем делает карьеру его сынок, ты понял о чем я говорю… Потому ты знаешь немного больше других о случившемся. Вот и пришлось опять спасать, но Спаситель я не всем, нет, не каждому! И я увожу от отвратительной беды, плода вашей безалаберности, необязательности, легкомыслия, пьянства и распущенности тех, кто идет Моим путем! Их много, достойных, очень много. Раз я здесь, останусь до конца тысячелетия и помогу достойно перешагнуть этот порог. Их много, достойных, очень много, не меньше, чем было во всём человечестве ещё тогда, когда я пришёл в него, чтобы спасти один народ…Закончим с этим! Вижу, ты голоден. Потому - ешь! Пища свежайшая, не из ветхозаветных времен, "экологически чистая". С этим термином еще много раз столкнешься, но еды такой больше не попробуешь…Из всех книг, почитаемых у вас священными, лишь одна истина бесспорна: неисповедимы пути Господни!»

Он движением кисти подвинул мне к ногам крупную кисть винограда, небольшую кисть взял сам, стал отщипывать по ягодке и класть в рот, с видимым наслаждением жевать и глотать. Я последовал Его примеру и поразился неожиданной терпкости и в то же время небывалой сладости ягод. Ничего похожего не пробовал даже в Фергане, где перепробовал, кажется, все что было доступно, а доступно в тот год   начала войны было практически все. Начинающаяся осень дарила базару горы дынь, арбузов, гранатов, яблок, груды орехов, винограда, хурмы, и еще много такого, чему я не знал названия, да и сейчас не знаю…

Виноград исчез стремительно, и мне была пододвинута миска с очищенными светлыми орешками. Начал я их жевать и наслаждаться ими…

"Борух, расскажи мне коротко свой сегодняшний день с самого утра. Можешь продолжать есть и рассказывать мысленно".

"Мысленно я буду сбиваться и перескакивать с одного на другое. Лучше я буду говорить. Можно я начну со вчерашнего вечера?"

"Говори".