20.
Дни катились. Наступило предзимье.

6 декабря 1917 года Николай Александрович записал в дневнике: « Среда, мои именины провели спокойно и не по примеру прежних лет.. В 12 ч. был отслужен молебен. Стрелки 4 - го полка в саду, бывшие в карауле, все поздравили меня, а я - их, с полковым праздником Получил три именинных пирога и послал один из них караулу. Вечером Мария Алексей и м- сье Жильяр сыграли очень дружно маленькую пьесу “ Le fluide de...” Много смеху было..

Накануне Рождества выпало много снега. М- сье Жильяр задумал выстроить для детей во дворе ледяную горку. Несколько дней все дети дружно таскали снег в одно место перед крыльцом и выкладывали из него эту гору. Затем Пьер Жильяр и князь В..А. Долгорукий вылили на нее тридцать ведер воды.. Дети могли кататься сколько желают. За ними с улыбкой наблюдали солдаты караула и встревоженная императрица: не ушибся ли Алексей, не потеряла ли рукавицы озорница Анастасия, не переломала ли ноги неугомонная розовощекая Мария, вихрем слетая с высоты на деревянных санках - доске… потом наступило Рождество. Первое в ссылке. Николай Александрович записывал в дневнике: « 24 - го декабря. Воскресенье. Утром сидел полчаса у дантистки. В 12 часов была отслужена в зале обедница. До прогулки готовили подарки для всех и устраивали елки. Во время чая - до пяти часов - пошли с Аликс в караульное помещение и устроили елку для первого взвода 4 - го полка. После обеда была елка свите и всем людям, а мы получили свою до восьми часов. Всенощная была очень поздно, началась в 10 с половиною, так как батюшка не успел прийти из - за службы в церкви. Свободные стрелки присутствовали.»

И тут случилось нечто непредвиденное, сильно осложнившее жизнь узников Тобольска.

В церкви, во время рождественской Всенощной службы, один из священников провозгласил с амвона «Многая лета» членам царской фамилии, чем сильно разгневал местный Совет большевиков и привел в замешательство местных жителей. Стали перешептываться, говорить о побеге узников, ждать репрессий местному духовенству. .. Епископ Гермоген тотчас отослал «проштрафившегося» священника в Абалакский монастырь, пока не уляжется « комиссарская буря».

Но ее бессильно - яростный порыв немедля обрушился на царственных заложников и всех им сопутствующих. Е. С. Кобылинский вспоминал позднее: "Не знали, к чему придраться. Решили: запретить свите гулять, пусть сидят все и не гуляют. Стал я доказывать всю нелепость этого. Тогда они решили: пусть гуляют, но чтобы провожал солдат. Надоело им и это и постановили: каждый может гулять в неделю два раза, не более двух часов, без солдат".

3 января 1918 года солдатский комитет гарнизона решил ста голосами против восьмидесяти пяти , что следует отменить ношение погон бывшим императором и членами свиты. На это голосование была получена утверждающая санкция из Москвы и уже 5 января запись в дневнике Пьера Жильяра гласила: « после обедни генерал Татищев и князь Долгоруков приблизились к императору и просили его снять погоны, чтобы избегнуть наглой демонстрации со стороны солдат. Император, по - видимому, был возмущен, но затем обменявшись взглядами и несколькими словами с императрицею, он овладел собою и согласился снять погоны, ради благополучия своих». На следующий день Пьер Жильяр со значением записал: «Сегодня утром мы отправились в церковь. Император надел кавказскую черкесску, которая всегда носится без погон. Что касается Алексея Николаевича, то он спрятал свои погоны под башлыком..»

Марии было странно видеть отца без погон, удрученным и подавленным тем, что происходит в стране. Она видела, как после утреннего кофе он с жадностью набрасывался на приходящие газеты двухнедельной давности. Но что он мог там прочесть? Что страна медленно катится в пропасть? Теряет свое прежнее человеческое обличье?

Пьер Жильяр, ставший за время « великого сидения» в Тобольске искренним другом Императора и всей Семьи, записывал в те дни удрученно, подводя итог своим размышлениям:

«Император с тревогою следил за развертывающимися в России событиями. Он видел, что страна стремительно идет к своей гибели. Был миг, когда у него еще промелькнул снова луч надежды, это в то время, когда генерал Корнилов предложил Керенскому идти на Петроград, чтобы положить конец большевистской агитации, становившейся со дня на день все боле угрожающей. Безмерна была печаль царя, когда Временное правительство отклонило и эту последнюю попытку к спасению родины.. Он прекрасно понимал, что это было единственное еще средство избежать неминуемой катастрофы. Тогда я первый раз услышал от Государя раскаяние в своем отречении..»

И супруга, и дети пытались как - то отвлечь Николая Александровича от горестных мыслей о судьбе державы, за которую так болело его сердце, но он, сохраняя внешнее спокойствие и улыбку на лице, сокрушенно помечал в своем дневнике:

12 /25 февраля 1918 г. Понедельник. Сегодня пришли телеграммы, извещающие, что большевики или, как они себя называют, Совнарком, должны согласиться на мир на унизительных условиях германского правительства, ввиду того, что неприятельские войска движутся вперед и задержать их нечем! Кошмар!»

Еще одна дневниковая запись :

«2/15 марта. Пятница. Вспоминаю эти дни в прошлом году в Пскове и в поезде.* (* То есть - дни отречения от престола. - С. М.) Сколько еще времени будет наша несчастная родина раздираема внешними и внутренними врагами? Кажется иногда, что дольше терпеть нет сил, даже не знаешь на что надеяться, чего желать?»

Пьер Жильяр свидетельствовал о тяжелом душевном состоянии Императора, который, тем не менее сохранял абсолютную способность четко и логично мыслить: « После завтрака зашел разговор о Брестско - Литовском договоре, недавно подписанном. Император по этому поводу выразился так: Это - позор для России и равняется самоубийству.. Я уверен, что это не принесет им* (* большевикам - С. М.) счастья.. Не таким способом спасают свою страну от гибели! Отношение Его и Ее Величества к немецкому правительству и к главе его, императору Вильгельму, ввиду Брестского договора, было исполнено глубочайшего презрения» *(*Ю.М. Буранов. В. С. Хрусталев. Указанное издание. Стр. 214 - С. М.)
21.

Но постепенно политические события в жизни семьи отошли на второй план.. Режим их содержания, по буквам расписанный новым правительством большевиков, пришедшим к власти еще в ноябре 1917 -го года, сильно ужесточился. По свидетельству графини Анастасии Гендриковой, « Комендант В. Панкратов получил телеграмму от комиссара над имуществом Карелина, что более никаких сумм, сверх положенных 150 рублей в неделю или 600 в месяц, выдаваться не будет».

Семье пришлось подчиниться режиму жесткой экономии. Пьер Жильяр иронизировал по этому поводу:

« Начиная с сегодняшнего дня*, (*1 марта 1918 года - С. М.) масло и кофе исключены с нашего стола, как предметы роскоши» . …

Но уже 13 марта император записывает, словно пряча в усы добродушную усмешку:

«В последние дни мы начали получать масло, кофе, печения к чаю и варения от разных добрых людей, узнавших о сокращении у нас расходов на продовольствие. Так трогательно!»* (*Указ. изд. стр. 216 - С. М.)

Монархисты вообще как то «странно - активно» повели себя в Тобольске в период нахождения там семьи бывшего Государя. Они беспрестанно посылали в город своих агентов, даже затеяли какую то очередную комедию с планом освобождения царственных узников. Командовал всем этим театральным парадом - фарсом, заранее обреченным на провал, некий Борис Соловьев, муж младшей дочери Григория Распутина, Марии (Матрены).

«Соловьевскому заговору» посвящено много страниц исследований современных уже историков, в том числе, и - независимых, и все они приходили к выводу, что Соловьев был фигурой непонятной, авантюристом, не исключено даже, что и шпионом, подосланным к Романовым британской или немецкой разведкой*. (*Именно от нее, иностранной разведки, тянулся след к страшному убийству Г. Распутина, как выяснилось недавно! - С. М.)

Романовы приняли Соловьева с надеждою: ведь он так козырял именами Распутиных, Вырубовой, других, близких царской семье лиц. Но поверили ли они ему? Э. Радзинский в своем объемном труде о жизни и смерти последнего императора России, к примеру, пишет, что фарс Соловьева был разгадан обреченной семьей сразу. Они все, и прежде всего - Государь Император Николай Александрович,- прекрасно понимали, что в отношении Семьи «красная Россия» составляет совершенно другой сценарий, гораздо более жестокий и жесткий.
Но того настоящего, страшного сценария, что разыгрался в июле 1918 года в Екатеринбурге, и в котором им всем предстояло сыграть главные роли, они и вообразить себе не могли, даже в самом кошмарном сне! Однако, уже совсем скоро обреченным узникам новой власти предстояло перевернуть первую его страницу…