Цесаревна - хохотушка с румяными щеками постепенно взрослела. Ей все чаще приходилось сопровождать членов царственной фамилии (вместе с сестрами) на официальных мероприятиях, в прогулках на яхте, при выходах и церемониях, заботиться о больном брате, думать о раненных в именном госпитале под Петергофом, быть серьезной.

Как же иначе, ведь бремя долга, обязанностей, забот, на хрупких плечах третьей русской принцессы все время росло! И потому - то постоянно в письмах ее любящей матери, появлялись наставительные строки, подобные вот этим:

"Мария, дитя мое, ну не будь такой дикой, обязательно слушайся старших сестер, и не простужайся. Я надеюсь, что ты отлично проведешь время на яхте. Спи спокойно. Благословение от твоей старушки - мамы".

"Моя дорогая Мария, ты прочитаешь это, когда мы уедем. Очень печально оставлять вас, троих малышей, и я буду постоянно о вас думать. Ты в этой группе старшая и поэтому должна хорошо присматривать за младшими - я никогда не оставляла Беби* (*Цесаревича Алексея Николаевича. - С. М.) на двое суток.

Ходи в госпиталь... и в Большой дворец навещать раненых. Показывала ли ты Грудно* (*Не ясно, о ком идет речь. Вероятно, об одной из сестер милосердия лазарета Ее Величества. - С. М.) твой госпиталь? Сделай это, дорогая, доставь ей удовольствие. Загляни к Соне*, (*Фрейлина Императрицы, княжна С. Орбелиани, смертельно больная туберкулезом позвоночника и находящаяся под опекой Императорской семьи. - С. М.) когда будешь свободна. Пошли телеграмму... Когда вы утром встанете, напиши, как у вас троих дела, и вечером - о том, как вы провели день. В воскресенье, с утра пораньше - в церковь"….

"Дорогая Мария! - пишет Государыня дочери в другом письме, - Пожалуйста, раздай всем офицерам в Большом дворце (*Во время Первой мировой войны Государыня превратила Большой Екатерининский дворец в военный госпиталь. - С. М.) эти образа от меня. Разверни их... Если будет слишком много, то остаток отдай мне обратно. Потом, я посылаю хлеб - освященную просфору и неосвещенную - они должны это разогреть и съесть. Я также посылаю образа для наших раненых офицеров, но я не знаю, сколько их у нас лежит, и некоторые - не православные. Лишние передай офицерам в вашем госпитале. Надеюсь, что ты пришлешь мне письмо. Да благословит и да хранит тебя Бог. Тысяча поцелуев от твоей старушки - мамы, которая очень по тебе скучает".
5.

Надобно особо отметить, что внутренний мир Великой княжны Марии Николаевны был всегда окрашен ярким и теплым религиозным чувством. Во всем этом не было ничего ханжеского, чувство религиозности было естественным, просто «выросшим» из младенчества, из ясного, мирного света лампадки над колыбелью, и осталось на всю короткую и яркую жизнь Великой княжны глубоко и искренне переживаемым, носимым трепетно в душе, и почти не выставляемом напоказ.

С матерью - другом, правда, всегда можно было всем поделиться, даже сокровенными мыслями. И переписываясь с Александрой Феодоровной, Мария Николаевна чаще других сестер анализировала в них свои религиозные переживания, говорила о вере и Церкви. Таковы были каноны воспитания того времени, столь естественные прежде и губительно - непонятные нам - теперь.

Вот несколько выдержек из ее эпистолярных размышлений, они очень просты и теплы: "Знаешь, это очень странно, но, когда я вышла из комнаты Алексея после молитвы, у меня было такое чувство, как будто я пришла с исповеди... такое приятное, небесное ощущение".

"Моя дорогая Мама! - пишет Мария в другом письме - Ты говорила мне, что хотела бы пойти причаститься Святых Тайн. Знаешь, я тоже хотела пойти в начале поста. Надеюсь, у тебя будет хорошая поездка. (*Государыня, видимо, снова уезжала с инспекцией в лазареты: в Тверь, Ярославль, Могилев, а оттуда, на день - два в Ставку, к мужу - С. М.) Много раз целую тебя и Папу. Анастасия тоже вас целует. Как бы мне хотелось пойти на исповедь четырнадцатого! Да благословит вас Бог. Твоя Мария".

И еще - нежные строки из поздравительной открытки, вероятно положенной под подушку матери накануне Рождества:

"Мама, моя дорогая, желаю тебе счастливого Рождества и надеюсь, что Бог пошлет тебе силы снова ходить в госпиталь. Спи спокойно. Твоя любящая дочь Мария. Я тебя люблю и нежно целую".

"…Моя любимая Мама, я так за тебя рада, что ты скоро увидишь дорогого Папу. Я или Анастасия будем читать молитвы с Бэби".

В этих простых и ласковых строчках виден прелестный образ полу - девушки - полу - ребенка, которого любящая семья всеми силами старалась уберечь от того темного и неясного, что надвигалось на них всех, от того, перед чем все они неосознанно чувствовали нарастающий ужас и бессилие.. Но уберечь - не удалось, увы!
6.

В самый разгар страшной февральской «бури» - переворота в России, в Александровском дворце разразилась другая «буря» - эпидемия кори. Переболели все, даже взрослые уже девицы - Цесаревны - Ольга и Татьяна. Машенька же, которую дружно оберегали от эпидемии, захворала самой последней из семьи; вследствие простуды в тот исторический вечер 27 февраля 1917 года, когда вместе с матерью - Императрицей бесстрашно выходила к верным присяге полкам…

Болезнь ее приняла особо тяжелую форму, перейдя в крупозное воспаление легких очень сильной степени. Только от природы крепкий организм Великой княжны помог ей, в конце концов, побороть тяжелую болезнь, но неоднократно положение ее принимало критическое состояние. Мария бредила, у нее несколько раз начинался отит, она почти оглохла на одно ухо (временно). Императрица буквально сбилась с ног, ухаживая за больными детьми, она день и ночь не снимала белого фартука и серого платья сестры милосердия, и в таком виде - совсем не парадном! - принимала и генерал - губернатора Петрограда и Великого князя Павла Александровича, и оставляющих Александровский дворец членов свиты, что приходили прощаться после ареста царской семьи, и даже - генерала Л. Корнилова, который и сообщил ей о том, что они стали заложниками новой власти.

Казалось, Государыню мало интересовало ее собственное положение, как арестантки, более всего она переживала за судьбу мужа и за больных детей. В ее дневнике все время фиксируется их температура и их состояние. О себе же - вскользь, две три - строки: «жгла бумаги с Лили, сидела с Аней Вырубовой». И так почти каждый день: «Алексей - 36,1; Анастасия - 40,5 (пульс 120); Мария - 40. Аня и Лили Ден целый день сидели в детской».
7.

Несколько раз положение Цесаревны Марии было столь трудным, что опасались за ее жизнь и даже совсем было прощались с нею. Она принимала последнее причастие из рук священника - отца Янышева… Мать еженощно упорной и тихой тенью сидела у постелей детей, отказываясь, чтобы ее сменила Лили Ден или одна из горничных..

Анна Александровна Вырубова, к примеру, писала в те дни в своем дневнике: «18 марта 1917г. (*Дата по дневнику Императрицы - С. М.) Утром получила записку от Государыни, что Мария Николаевна умирает и зовет меня. Посланный передал, что очень плоха и Анастасия Николаевна; у обеих был плеврит.. Коцебу* (*Комендант Александровского дворца, назначенный Временным правительством. - С. М.) предупредил меня, что если я встану с постели, меня тотчас же уведут. Одну минуту во мне боролись чувства жалости к умирающей Марии Николаевне и страх за себя, но первое взяло верх, я встала, оделась, и Коцебу в кресле повез меня верхним коридором на половину детей, которых я месяц не видала. Радостный крик Алексея Николаевича и старших девочек заставил меня все забыть. Мы кинулись друг к другу, обнимались и плакали. Потом на цыпочках пошли к Марии Николаевне. Она лежала, белая, как полотно; глаза ее, огромные от природы, казались еще больше, температура была 40, 9, она дышала кислородом.. Когда она увидела меня, то стала делать попытки приподнять голову и заплакала, повторяя: «Аня, Аня..» Я осталась с ней пока она не заснула..

«На другой день, - записывает Анна Александровна, - я опять пошла к детям, и мы были счастливы быть вместе. Их Величества завтракали в детской и были спокойнее, так как Мария и Анастасия Николаевны чувствовали себя лучше..* (*За скупыми строками записи стоит многое. Именно этой ночью в болезни младших девочек наступил долгожданный кризис, а родители, вероятно, всю ночь провели вдвоем у их кроватей. - С. М.) Вечером, когда Их Величества пришли ко мне в первый раз после болезни детей и всех кошмаров, настроение у всех было хорошее; Государь подтрунивал надо мною, мы вспоминали пережитое и надеялись, что Господь нас не оставит, лишь бы нам всем быть вместе»… *(*Выдержки из дневника А. Вырубовой цитируются по книге: Ю. Буранов. В. Хрусталев. «Романовы: Уничтожение династии». Стр. 176 - 177. Личное собрание автора статьи.)
8.

Господь, действительно, не оставил... Мария Николаевна тогда чудом оправилась, правда, довольно сильно исхудала и потеряла свои чудные волосы: роскошную косу пришлось остричь. Родители сильно переживали за нее, чего стоила хворь дочери обожавшей ее, потрясенной всеми бедствиями, свалившимися на семью, Императрице можно лишь представлять, но даже и в дневнике крайне сдержанного императора Николая Второго появлялись несколько раз тревожные записи, отмечающие температуру дочери, ее бледный вид и слабость. Чтобы как то отвлечь свою любимую больную, Император, вернувшийся из Могилева, - теперь уже - бывший Государь Всея Руси и сидящий под арестом «господин полковник Романов», - читал ей вслух книги или рассказывал о прогулках в дворцовом парке, в сопровождении старших сестер; о том, как они разбивают под окнами дворца огород, чтобы сажать цветы и зелень, как любуются на нежные ростки первоцвета, неожиданно пробившегося сквозь грязновато - серые комки снега. Сестры иногда приносили ей скромные букетики цветов прямо в комнату..

19 марта 1917 года Государь Николай Александрович впервые, с некоторым облегчением, записал:

«Лучезарный день. В 11 ч. пошли к обедне с Ольгой, Татьяной и Алексеем. Температура у Марии и Анастасии опустилась до нормы, только к вечеру у Марии она несколько поднялась.. Вышел на прогулку в два часа. Гулял, работал и наслаждался погодой. Вернулся домой в четыре с четвертью. Сидел долго у детей, а вечером были у Ани и других жильцов…» (Там же, стр. 178.)