Меня оттаграет моё собственное тело. Проснись. Вонючий шампунь. Вылить или выпить. Не более.
Тру глаза так, как будто хочу их выдавить. И размазать по ресницам, по бровям, по этой стене не моего отражения. Душевая камера, душное неправильной формы пространство. Я падал в обморок тут не один раз. Все мои книги не успевали кончиться и растворялись в воде как сода. Сода и соль – это белое воплощение скорого ухода. Я пишу, вытаскивая каждое слово из-под многотонного камня красного цвета. Он такой красный, как будто нет больше цветов на земле, только истинно красный, глубокий, напряжённый. Я поднимаю этот камень двумя руками, потому что у меня их две, а ногой я цепляю нужное мне слово. Не всегда цепляется то, что нужно, иногда просто кусок грязи или чья-нибудь кость.
Моё тело оттаграет меня. Оно кашляет кусками моей души. Я закрываю рот подушками, зажимаю руками, но куски души всё равно просачиваются сквозь пальцы и перья, сквозь комки воздуха и пыли. Куски вылетают стремительно и опустошённо, будто опустошает их, а не меня, будто вскрывают лезвием их глаза, которых у них нет. Я зажимаю рот руками, но с каждым днём души всё меньше во мне, и всё больше я вижу её над собой, на конце шнура, на конце провода, который всё ещё соединяет меня с массовым подсознательным, с самым хорошем в мире, с Листочком и с деревьями. За рваной занавеской душевой камеры всё ещё чернее, чем внутри. Я ощущаю себя гирляндой без лампочек.
Все мои книги умирают потому, что в них не с кем говорить.