Грусть, черный юмор, философи, приятные человеческие мелочи)))

На улице холодно. Я не поднимаю по-книжному воротник черного пальто, а шагаю на распашку против ветра. Людей не так много. На лицах прохожих читаю, что они понимают мою боль. Видят, но не понимают – они вскользь смотрят на меня и в их глазах сожаление. Будь я одет в лохмотья – они бы подали мне на хлеб.

 

Я верю в их жалость, а еще верю, что в моем городе в каком-то из домов живет девушка с грустными зелеными глазами. Я уверен, она именно из моего города – каждое утро я вижу ее из окна своей квартирки. Она медленно идет в сторону автобусной остановки, картинно курить. Я вижу.ее черные длинные кудри, которые легко подпрыгивают от ровной походки, высокую фигуру, приятную линию бровей. Я даже замечаю морщинку удивления на ее лбу. Сухие розоватые губы… В ее изящных пальчиках дымиться тоненькая сигарета и взгляд девичий спокоен.

 

Я не знаю, как ее зовут, кем она работает, есть ли у нее парень, муж. Я не знаю, чем она занимается в свое свободное время. Внешне она рождена для поэзии. И когда я представляю ее в образе поэтессы,  ее еще не сочиненное милое творчество обволакивает мои глаза, душу, и я спокойно погружаюсь в сон.

 

Я хочу случайно встречи с ней, случайного знакомства. Я влюбился в девушку, которая шагает к автобусной остановке. Ну по крайней мере раньше шагала, а потом пропала шагать.

 

И я стал искать ее. Я рано вставал, сонно брел на остановку и ждал ее. У меня не было мысли, что она заболела или переехала, или что еще страшнее  умерла. Я тешил себя надеждой, что последние недели она просыпает работу. Но не настолько, чтобы начальник ее ругал. Возможно, она даже не опаздывает.  Не встречаю ее на остановке по той лишь причине, что у меня не хватает терпения ее ждать – как только я ухожу, она сразу появляться. А то, что я не застаю ее после работы объяснялось просто: она ходит другой тропинкой, которая не видна из моего окна. Да и я не всегда бываю дома в 67 вечера.

 

В окне ползла похоронная процессия, звук слез капал на похмельную голову. Открытый гроб, в гробу молодая женщина. Сутулая петелька людей уходит из нашего двора. В толпе я вижу свою девушку с грустными зелеными глазами. Я вижу ее скудные слезы, перекошенное скорбью лицо, эти редкие утирки носовым платочком и сквозь мое тело проходит приятная волна любви. И нет во мне боли, сожаления, безответственности. Я не нахожу ничего лучшего, чем испортить похороны какой-то особы и закричать из открытого окна «Я люблю вас!».

Недовольно смотрят люди, а я улыбаюсь, мои глаза блестят, и я бросаю в сторону процессии три алых розы вместе с хрустальной вазой. Ваза попадает в лицо усопшей, раздается женский визг, подвыпившие (наверняка!) носильщики бросают гроб от моей взрослой неожиданности. А девушка с грустными зелеными глазами ловит одну из роз и улыбается мне.

После административного ареста в пять суток и тысячи рублей штрафа я возвращаюсь к работе. Я пишу репортаж с места кражи. Ранее судимый житель города крадет из нашего краеведческого музея замаринованный мозг Эйнштейна. На самом деле крал он муляж – заезжая выставка «Гении и злодеи» не могла позволить себе выставить настоящие извилинки Альберта. Но вор Радонежский не знал об этом.

Ночью он пробрался в музей (банально снял решетку с окна и продавил форточку), побродил по залу в поисках банки с мозгом, нашел. Забрал. Его задержал отряд ППС – человек с мозгом в руках вызвал подозрение. Он не сопротивлялся.

На даче показаний он пояснял, что крал мозг для своей дочери. «Я хотел сделать ей подарок». Следователей удивил поступок Радонежского – выйдя из тюрьмы, он открыл свое дело, имел неплохой навар. Зачем ему красть мозг, когда он мог его купить? Я писал материал и обливался слюной. Я ходил к нему в КПЗ и общался с ним. Хороший мужик! И дочь у него с грустными зелеными глазами.

Ее звали Таня и о моем существовании она знала все.

Это смешно, но и она наблюдала за мной.

- Зимой ты любил сидеть на краю скамейки, сутулиться от холода и с улыбкой смотреть на медленно порхающие снежинки, - говорила она, - ты улыбался богу и небесам. И глаза мироточили грустью и надеждой. Ты смешно лепил снежную бабу – катал неумело ком первого снега, вытирал варежкой свой розовый нос и постоянно смотрел по сторонам, будто боялся быть пойманным. Варежки… 

Весенними ночами ты пьяный сидел под грибком песочницы, щурился от света холодного фонаря. Я стояла в темноте кухни и боялась быть замеченной  . ты смотрел в мое окно и пел какую-то добрую песню на французском. Я не знаю его, но я чувствовала, что это добрая песня. Когда ты тихо пел, я замирала.

Летом ты любил забраться на крышу пятиэтажки и загорать. Твой процесс загара, сдобренный сетками лука вызывал у меня добрый смех – человек лежит в трусах, а рядом с ним две-три вязки лука в старых колготках.

 

Она могла часами говорить обо мне, и я невольно краснел. Она восстановила мою память – я-то давно не помнил мелочей, о которых она рассказывала. Прошлый год я был не в себе – я думал о Саше, нашем ребенке, о своих жизненных неудачах. Я безбожно пил, находил новых знакомых, но не разу не нашел хорошего собеседника. Однажды она осталась на ночь, а утром я принес ей кофе в нашу постель.

 

- В понедельник ты одевалась строго, - говорил я, - каблуки, черная юбка, белая блузка, дурацкая синенькая заколка в локонах волос. Ты шла уверенно, спокойной смаковала сигарету и ни разу не посмотрела по сторонам. По-моему, так и было.

- Ты бы мог стать писателем – ты неплохо говоришь.

- Где связь?

- Разве нужна связь, чтобы быть писателем? Ты же будешь писать не только для масс, но и для меня.

- Ха! Ты слишком наглая и красивая, чтобы я посвящал тебе прозу, - шутил я, и мы целовались.

 

Таня никогда не работала. У нее нет никакого образования. Ей 25 и у нее много денег.

- Это деньги отца, - поясняет она, - мне они не нужны.

- Не нужны? А на что ты живешь?

- Я живу на деньги матери, которой ты… хм.. случайно попал в лицо вазой.

Я расплываюсь в улыбке, и она подхватывает ее.