Стивен Кинг. Худеющий





1. 246



"Худеющий", - шепчет старый цыган с гниющим носом Уильяму Халлеку в
тот момент, когда он со своей женой Хейди выходит из здания суда. Только
одно слово доносится до него вместе с запахом его дыхания. "Худеющий".
Прежде, чем Халлек успевает отшатнуться, старый цыган протягивает руку и
проводит скрюченным изуродованным пальцем по его щеке. Рот раскрывается,
как рана, обнажая надгробия зубов, торчащих из голых десен. Эти редкие
зубы - почерневшие и зеленоватые... между ними просовывается язык,
вылезает наружу и облизывает потрескавшиеся губы, растянутые в улыбке.


Худеющий.
Воспоминание вернулось к Билли Халлеку по понятной причине: в семь
утра он стоял на весах, обернув поясницу полотенцем. Снизу доносился
аппетитный запах яичницы с ветчиной. Пришлось вытянуть шею, чтобы увидеть
цифру на шкале. Нет, не просто вытянуть, а наклониться. Каждый раз
приходилось наклоняться. Он был крупным мужчиной. Слишком крупным, как
доктор Хаустон рад был ему сообщить. "На тот случай, если тебе никто об
этом не говорил, позволь, я тебе сообщу", - сказал ему Хаустон во время
последнего осмотра. - "Мужчина с твоими доходами и твоими привычками
вступает а царство сердечных приступов примерно лет в тридцать восемь,
Билли. Тебе нужно сбросить вес".
Сегодня утром новости оказались неплохими: он неожиданно сбросил три
фунта - с 249-ти до 246-ти.
В последний раз, когда он отважился встать на весы, стрелка указывала
на 251, правда, он был в брюках, а в кармане лежала мелочь, да еще ключи,
его армейский ножик. К тому же, весы в ванной наверху врали в большую
сторону - в этом он был почти уверен.
Будучи еще обыкновенным нью-йоркским мальчишкой, он где-то слышал,
что цыгане обладают даром предвидения. Может, это и есть тому
доказательство? Попытался засмеяться, но дальше слабой и довольно
неуверенной улыбки дело не пошло: рановато было закруглять смешком
"цыганское дело". Должно пройти время, и все уляжется; он был достаточно
зрелым человеком, чтобы понять это. А пока от мысли о цыганах было тошно.
Он от души надеялся, что в жизни больше ни одного из них не встретит и
отныне на гулянках будет лишь забавляться хиромантией да баловаться
спиритической планшеткой Уиджа - скромно и безобидно.
- Билли?! - Зов снизу.
- Иду!
Он оделся, заметив с почти подсознательной досадой, что потеря им
трех фунтов ничего не значила для его трусов - они по-прежнему туговаты.
Сорок два дюйма в обхвате. На Новый Год бросил курить точно в 00.01, и
началась расплата. Ничего себе расплата за отказ от дурной привычки.
Спустился по лестнице - сорочка расстегнута, галстук переброшен через шею.
Линда, его четырнадцатилетняя дочь, как раз выходила из дому во
"флиртующей" юбочке. Махнула конским хвостом прически, перехваченным на
сей раз вполне сексуальным бархатным бантом. Под мышкой - учебники, в
другой руке два небольших помпона для парада мажореток - один белоснежный,
другой ярко-красный.
- Пока, пап!
- Счастливо, Лин!
Халлек сел за стол и первым делом схватил "Уолл-стрит джорнел".
- Возлюбленный! - сказала Хейди.
- Моя дорогая! - с шутливым пафосом ответил он и немедленно отложил
газету.
Жена поставила перед ним дымящуюся яичницу, английскую сдобу с изюмом
и пять кусочков поджаристого бекона. Хорошая еда. Сама скользнула на стул
напротив нет и закурила "Вантаж-100". Минувшие январь и февраль были
несколько напряженными - слишком много "обсуждений" - фактически,
закамуфлированных ссор, слишком много ночей в постели спиной к спине. Но
выход нашли: она перестала подкалывать его по поводу веса, а он прекратил
нудить по поводу ее полутора пачек сигарет в день. В итоге весна
получилась недурная. На фоне достигнутого между ними перемирия произошли и
некоторые другие приятные вещи. Во-первых, Халлек получил повышение, и
немалое. "Грили, Пеншли и Киндер" теперь стали "Грили, Пеншли, Киндер и
Халлек". Мать Хоти исполнила свою давнюю угрозу и вернулась к себе в
Вирджинию. Линда наконец-то выбилась в ведущие парада мажореток, что для
Билли стало сущим благом, так как ее сценические потуги порядком
напрягали. В общем, все пошло нормально.
Потом в городе появились цыгане.
"Худеющий", сказал старый цыган; "и что там за гадость приключилась с
его носом? Сифилис, что ли? Рак? А может, и что-то похлеще, вроде проказы?
Да черт с ним, в конце-то концов! Выброси из головы!"
- Не можешь выбросить из головы эту историю? - внезапно спросила
Хейди. Так внезапно, что Халлек вздрогнул. "Билли, не твоя вина была". Так
сказал судья.
- Да нет, я не о том думал.
- А о чем ты думал?
- Да "Джорнэл"... - ответил он. - Там говорят, что в нынешнем
квартале жилищное строительство опять затормозилось.
Не его вина - это точно. Судья верно сказал. Судья Россингтон. Кэри -
для друзей.
"Для друзей вроде меня", подумал Халлек. "Сколько партий в гольф с
Кэри Россингтоном. На гулянке у нас накануне Нового Года два года назад,
когда я решил бросить курить и не сделал этого. Кто мял твою такую
вызывающую титьку во время традиционных обменов новогодними поцелуями? Не
может быть! Ну конечно же - добрый славный Кэри Россингтон, провалиться
мне на этом месте!"
Да. Добрый старый Кэри Россингтон, перед которым Билли оспаривал
полтора десятка муниципальных судебных дел. Добрый старый Кэри Россингтон,
с которым Билли время от времени играл в покер в клубе. Добрый старый Кэри
Россингтон, который не уронил себя, когда его старый приятель по гольфу и
покеру Билли Халлек (Кэри иной раз хлопал его по спине и орал: "Ну, как
твои... висят. Большой Билл?!") предстал перед ним не для того, чтобы
оспаривать статью муниципального закона, а по обвинению в убийстве в
результате наезда автомобиля.
"И когда Кари Россингтон не ударил лицом в грязь, все сделал, как
положено, - кто сказал детишкам: У-у-у-уу?!! Кто их напугал? Кто нашелся
во всем замечательном городе Фэйрвью, чтобы пугать детишек?! Да никто!
Никто их не пугал. Да и кто они такие в конце-то концов? Всего лишь сброд
грязных цыган. Чем скорее они уберутся из Фэйрвью в своих универсалах и
трейлерах, облепленных пошлыми наклейками, тем лучше. Чем быстрее...
...Тем худее".
Хейди раздавила сигарету в пепельнице.
- Я тебя слишком хорошо знаю. Вся эта затея с застройкой - дерьмо.
Билли предполагал то же самое. Предполагал, что и она над этим
серьезно думает. Лицо ее было сегодня слишком бледным, и выглядела она на
свои тридцать пять, что случалось редко. Поженились они уж очень молодыми,
юными прямо. Он до сих пор помнил, как коммивояжер, явившийся к ним спустя
три года после свадьбы, предлагая пылесосы, посмотрел на
двадцатидвухлетнюю Хейди Халлек и вежливо спросил: "Девочка, а твоя мама
дома?"
- Хм... аппетит ты мне такими сравнениями все равно не испортишь, -
сказал он, и верно: яичница была уничтожена довольно быстро, от бекона не
осталось и следа. Он выпил половину бокала апельсинового сока и подарил в
благодарность большую улыбку доброго славного Билли Халлека. Она
попыталась изобразить ответную улыбку, на не очень-то получилось. Он
представил себе дощечку, висящую на ней: "Мой улыбатор временно вышел из
строя". Протянул ей руку через стол. - Хейди, все теперь в порядке. Даже
если и нет, все равно - закончено.
- Да, да, я знаю. Знаю.
- А Линда?..
- Все прекратилось. Она говорит... говорит, подруги ей сочувствуют...
поддерживают.
В течение недели после того, как _э_т_о_ стряслось, его дочери
пришлось туго. Из школы она приходила вся в слезах или на грани слез.
Пропал аппетит, стала бледной. Халлек решил с ума не сходить и шума не
затевать. Поговорил с классной руководительницей, с завучем и любимой
преподавательницей Линды по физкультуре и урокам парадных маршей для
девочек мисс Ниринг. В итоге удостоверился (ах, какое славное юридическое
словечко!) в том, что дочку дразнили. Подшучивания и подкалывания были
грубыми и не смешными, как и водится у девчонок ее возраста, к тому же
весьма плоскими, учитывая обстоятельства: ну чего иного можно ожидать,
если шутки про мертвого ребенка были верхом остроумия?
Он предложил Линде прогуляться с ним пешком по улице. Улица Лантерн
Драйв застроена по обоим сторонам безвкусными домами с палисадниками.
Стоимость этих жилищ составляла примерно 75 тысяч долларов. Цена
возрастала по мере приближения к местному клубу и достигала 200 тысяч, но
это уже с плавательными бассейнами и саунами внутри каждой виллы.
Линда была в шортах, одна штанина которых поползла по шву... и Халлек
заметил, что ноги ее выросли, став такими длинными, что виднелись нижние
желтые трусики. Сердце кольнули жалость и страх. Девочка росла и, видимо,
сама понимала, что шорты ей уже малы и слишком изношены. Подумал: бедная
девочка надевала их, потому что чувствовала подсознательно - они служили
ей мостиком в безопасное детство, в то самое детство, где папочки не
предстают перед судом (не важно, сколь краток процесс перед лицом твоего
старого партнера по гольфу и пьяного нахала, лапающего груди твоей жены, -
Кэри Россингтона, который отобьет молотком приговор).


- Ты понимаешь, Линдочка, это это был несчастный случай?
Она кивает головой, не глядя на него.
- Да, папа.
- Она появилась между двумя автомобилями и не глядела по сторонам. Я
просто не имел возможности остановиться. Абсолютно не было времени.
- Пап, я не хочу больше слушать про это.
- Я знаю. И сам не хочу об этом говорить. Но ты же слышишь обо
всем... в школе.
Она со страхом смотрит на него.
- Пап! А ты что, в школу?..
- Ходил? Да, ходил. Но в половине четвертого, вчера, не раньше. Там
никаких детей уже не было. Я никого не видел, никто не узнает.
Она испытывает облегчение.
- Я слышал, что другие дети тебе житья не дают. Мне очень жаль.
- Да нет, не так уж страшно, - говорит она, взяв его за руку. А ее
лицо со свежей россыпью агрессивно-красочных угрей на лбу говорит совсем
иное. Эти угри словно кричат ему, что обращение с ней - жестокое. Вот
какова расплата за то, что отец был арестован.
- Я слышал также, что ты держишься молодцом. И не делаешь из этого
большой проблемы. Потому, что если чужие заметят слабину, они тебя
достанут.
- Да, я знаю, - мрачно отвечает она.
- Мисс Ниринг сказала, что прямо гордится тобой, - говорит он.
Немножко привирает. Мисс Ниринг такого не говорила, но, во всяком случае,
хорошо отзывалась о Линде, а это для Халлека значит многое, не меньше, чем
для его дочери. И цель достигнута. Впервые ее глаза оживляются, когда она
смотрит на Халлека.
- Что, она прямо так и сказала?
- Так и сказала, - подтверждает Халлек. Ложь дается легко и звучит
убедительно. Почему бы нет? Последнее время он и так много врал.
Она стискивает его ладонь и благодарно улыбается.
- Им очень скоро все это надоест, Линдочка. Найдут другую кость,
чтобы грызть. Какая-нибудь девочка нечаянно забеременеет, с какой-нибудь
учительницей случится истерика, или какой-нибудь пацан попадется на
торговле гашишем: тут тебя, как говорится, и снимут с крючка. Поняла?
Внезапно она раскидывает обе руки и крепко обнимает его. Он решает,
что она, в сущности, не так уж быстро растет и что не всякая ложь есть
зло.
- Папочка мой любимый, - говорит она.
- И ты моя любимая девочка, Линдочка...
Он тоже обнимает ее, и в этот момент кто-то на всю катушку в его
мозгах врезает стереоусилитель, и он слышит снова двойной стук: первый -
когда передний бампер его "девяносто восьмого" бьет по старой цыганке с
ярким алым платком на голове, а второй - когда передние колеса
подпрыгивают на ее теле.
Вопли Хейди.
Халлек еще крепче обнимает свою дочь, ощущая на коже мурашки.


- Сделать еще яичницу? - спросила Хейди, нарушив его раздумья.
- Нет. Нет, спасибо. - Он виновато посмотрел на пустые тарелки: как
бы ни шли дела, хоть из рук вон плохо, они никогда не лишали его ни сна,
ни аппетита.
- Ты уверен, что?..
- О'кей! - Он улыбнулся. - Ты - о'кей, я - о'кей, Линда - о'кей. Как
говорят в мыльных операх, кошмар позади, нельзя ли нам вернуться к нашей
жизни?
- Прекрасная идея. - И на сей раз она смогла ответить ему вполне
искренней улыбкой.
Внезапно ей стало снова меньше тридцати.
- Дожарить тебе бекон? Там еще два кусочка осталось.
- Нет, - сказал он, вспомнив, как туго сидели трусы на его талии
(талия называется! Ха-ха? Последний раз у тебя была талия где-то в 1978
году - шайба ты хоккейная!), то и дело приходится живот поджимать.
Вспомнил про весы и сказал:
- А знаешь, давай-ка еще один кусочек. Три фунта сбросил, как-никак.
Жена уже возилась у плиты. Несмотря на его первоначальное "нет".
"Иногда ода видит меня насквозь до такой степени, что это даже угнетает",
- подумал он. Хейди обернулась.
- А ты все думаешь об этом?
- Да нет же! - отрезал он. - Ну может, в конце концов, человек
тихо-мирно сбросить три фунта веса? Ты же сама говоришь, что хотела бы
видеть меня немножко...
"худеющим"
...не таким толстым. - Ну вот, опять Хейди навела его на мысли о
цыгане. "Будь он неладен!" Изъеденный нос цыгана, его чешуйчатый
скрюченный палец, коснувшийся щеки прежде, чем он успел отшатнуться. Так
отшатываются от прикосновения паука или от шевелящегося месива жуков и
червей под трухлявым бревном.
Хейди поставила перед ним бекон и поцеловала в висок.
- Извини. Ешь и теряй вес. Но помни, что там Билли Джоэл говорит на
этот счет...
I love you just the way you are...
"Люблю тебя такой, как есть..." - пропели они в унисон.
Ой схватил было "Джорнэл", но показалось слишком тоскливо. Поднялся
из-за стола, вышел из дома, подобрал на цветочной клумбе нью-йоркскую
"Таймс". Этот мальчишка-почтальон непременно швырнет газету на цветы. К
тому же он так и не удосужился запомнить фамилию Билли. Что взять с
двенадцатилетнего подростка.
Вернувшись с газетой, Халлек раскрыл ее на спортивных новостях и
принялся за бекон. Когда Хейди поставила перед ним еще одну сдобу, облитую
тающим сливочным маслом, он уже основательно углубился в таблицу
результатов игр. Халлек машинально съел и сдобу, не обратив на это
обстоятельство никакого внимания.




2. 245



В городе судебный процесс по поводу строительных недоделок длился уже
более трех лет, и можно было ожидать, что он протянется в той или иной
форме еще столько же, если не больше. И вдруг все неожиданно закончилось
наилучшим образом. Истец во время перерыва в судебных заседаниях
согласился на смехотворно низкую неустойку. Халлек не растерялся и
подсунул своему клиенту на подпись бумагу о добрых намерениях. Клиент,
хозяин фабрики красителей из Скенектэди, в присутствии своего потрясенного
адвоката взял и подписал все шесть копий письма, а судебный нотариус
немедленно заверил подлинность подписей. Билли сидел во время всей
процедуры неподвижно, скрестив пальцы на коленях, чувствуя себя так,
словно выиграл в нью-йоркскую лотерею. Еще до обеденного перерыва дело
было улажено и закрыто.
Билли потащил своего клиента к О'Ланни, заказал "Чивас" с водой для
клиента и мартини - для себя. Потом позвонил домой Хейди.
- Моханк, - коротко сообщил он ей, когда та подняла трубку. Так
назывался курорт неподалеку от Нью-Йорка, где они давным-давно провели
свой медовый месяц (подарок от родителей Хейди) и влюбились в это место,
проводя с тех пор там нередко отпуск.
- Что?
- Моханк, - повторил он. - Если не хочешь, попрошу Джулиан из
конторы.
- Ну уж, фигушки! Билли, а в чем дело?
- Ты хочешь поехать или нет?
- Ты что? Конечно! На этот уикенд?
- Завтра же, если договоришься с миссис Бин, чтобы она прибыла и
позаботилась о Линде. Пусть проследит, чтобы все было вымыто, оргии не
устраивались и чтобы...
Его слова заглушил радостный вопль Хейди:
- Билли! Неужто?! Неужто получилось?!
- Кэнли намерен успокоиться. Кэнли уже успокоился. После почти
четырнадцати лет дурацких волокит твой супруг победил для хороших ребят.
Победа неоспорима. С Кэнли договорились по-хорошему, и я теперь - король!
- Ой, Билли! Блеск! - завизжала она на сей раз так громко, что в
трубке засвистало и Билли отодвинул ее в сторону.
- Как думаешь, Линда не будет возражать, если мы смоемся на пяток
дней?
- Она только рада будет! Представляешь, сидеть у телека до часу ночи,
болтать с Джорджией Дивер о мальчиках и лопать мой шоколад! А может, ты
шутишь? Не холодновато ли будет в такое время? Твой джемпер упаковать?
Возьмешь полушубок или пальто? Или и то, и другое?
Он предложил ей выбрать вещи по своему усмотрению и вернулся к
клиенту. Клиент уже наполовину осушил большой бокал виски "Чивас" и желал
рассказать польские анекдоты. На радостях он выглядел так, словно его
пыльным мешком по голове огрели. Халлек отпил мартини и вполуха выслушал
избитые остроты о польских плотниках и польских ресторанах. Мысли его
витали далеко отсюда. Дело могло бы иметь далеко идущие последствия.
Конечно, рановато говорить о серьезной перемене в его карьере, но - чем
черт не шутит? Очень недурно выиграть процесс с крупной фирмой. Это может
начать, что...
"...первый удар качнул Хейди вперед, она невольно стиснула пальцы; он
смутно ощутил боль в гениталиях. Удар был такой резкий, трудно вообразить,
что с ними случилось бы, если бы не ремни безопасности. Кровь брызнули
вверх - три капли размером с монетку оросили ветровое стекло. Хейди еще не
визжала - это будет позднее, - а он не успел ничего сообразить. Понимание
происшедшего пришло со вторым ударом. И он..."
...допил остатки мартини. На глаза навернулись слезы.
- С вами все в порядке? - забеспокоился клиент по имени Дэвид
Дагенфилд.
- В порядке... Даже не представляете себе, до какой степени все в
порядке. - Билли протянул руку клиенту. - Поздравляю, Дэвид. - Он больше
не будет думать о несчастном случае, больше не будет вспоминать о цыгане с
гниющим носом. Он стал отличным парнем, и это ощущалось в крепком
рукопожатии Дагенфилда, в его немного усталой улыбке.
- Спасибо тебе, друг, - сказал Дагенфилд. - Большое спасибо. - Он
вдруг перегнулся через стол и неуклюже обнял Билли Халлека. Билли тоже
слегка стиснул его в объятьях. Но когда клиент опустил руки и случайно
задел пальцем щеку Билли, ему вновь вспомнилось зловещее прикосновение
цыгана.
"Он коснулся меня", подумал Халлек, и хотя это было прикосновение
клиента, друга, он невольно содрогнулся.
Возвращаясь домой, он пытался думать о Дагенфилде, потому что мысли
эти были приятными, но когда проезжал по мосту Триборо, обнаружил, что
думает о Джинелли.
Почти весь полдень он провел с Дэвидом Дагенфилдом в ресторане
О'Лани. Но первое, что пришло в голову, - повести своего клиента к "Трем
братьям", ресторан, которым негласно заправлял Ричард Джинелли. Кажется,
годы прошли с тех пор, как Халлек посетил "братьев", в последний раз.
Учитывая репутацию Джинелли, это было неразумно. Но он прежде всего
вспомнил "Трех братьев", где были прекрасные обеды и вообще можно неплохо
провести время, хотя Хейди не очень жаловала это место и самого Джинелли.
Билли полагал, что она его боится. Он проезжал мимо Ган-Хилл Роуд, когда
мысли вновь вернулись к цыгану, как приученный конь непременно
возвращается в свою конюшню.
"Сперва ты подумал о Джинелли. Когда ты в тот день вернулся домой, и
Хейди плакала, сидя на кухне, ты первым делом подумал о Джинелли. "Слушай,
Рич, я сегодня убил старую женщину. Могу я заглянуть к тебе в городе?
Потолковать надо".
Но Хейди была рядом, и она бы его не поняла. Рука Билли, потянувшаяся
к телефону, вернулась обратно. Внезапно до него отчетливо дошло: он,
преуспевающий юрист из Коннектикута, попав в скверную ситуацию, ничего
лучшего не придумал, как обратиться к нью-йоркской шпане, к деятелю,
который имел привычку расстреливать конкурентов.
Джинелли - высокий мужчина, не красавец, но и не урод. У него был
сильный, но в то же время ласковый голос, который никак не ассоциировался
с образом свирепого уголовника и убийцы. Судя по полицейским бумагам, он
был связан со всеми тремя братьями. В тот день Билли хотел услышать именно
его голос, после того как шеф полиции Фэйрвью Данкен Хопли отпустил его.
- ...или так и будете сидеть весь день?
- А? - Билли очнулся от своих размышлений. Обнаружил, что сидит за
столиком в переполненном ресторане.
- Я говорю, платить будете или...
- А? Да, да! - Билли торопливо вытащил деньги, забрал у официанта
сдачу и вместе с клиентом покинул ресторан.
Теперь, возвращаясь на машине домой из Нью-Йорка, подумал, что
Дагенфилд не смог отвлечь его от навязчивых мыслей. Что же, попробуем
Моханк. Надо в конце концов отделаться от старой цыганки, от старого
цыгана, хотя бы на время забыть о них.
И снова он вспомнил Джинелли.
- Билли познакомился с ним через фирму, которая семь лет тому назад
выполняла какую-то работу для Джинелли. Хатку поручили это дело как самому
младшему юристу. Ни один из старших и солидных адвокатов не пожелал
связываться с Джинелли, поскольку уже тогда репутация его была весьма
скверной. Билли не стал спрашивать Кирка Пеншли, зачем вообще фирма
согласилась иметь Джинелли в качестве клиента. Понимал, что в ответ ему
предложат заниматься своими бумагами и не соваться к руководителям с
вопросами по поводу их политики. Он подозревал, что у Джинелли имеется
какой-нибудь скелет в шкафу, фигурально выражаясь.
Халлек начал свою трехмесячную работу в качестве адвоката ассоциации
"Трех братьев", ожидая, что будет с трудом преодолевать антипатию и страх
перед своим клиентом. Но вместо этого увлекся личностью Джинелли. Тот
оказался притягательной персоной, с ним было просто интересно общаться.
Более того, и Джинелли отнесся к Билли с подчеркнутым уважением, которого
тот не удостаивался в своей фирме целых четыре года.
Билли притормозил машину у Норуокского турникета, чтобы оплатить
выезд на магистраль. Машинально открыв шкафчик, вытащил из-под дорожной
карты пачку печенья и принялся рассеянно жевать. Крошки посыпались ему на
грудь.
Вся работа с Джинелли была завершена задолго до того, как главный суд
Нью-Йорка выдвинул против него иск за организацию гангстерских расправ
накануне войны наркобанд. Обвинение было выдвинуто Верховным Судом
Нью-Йорка весной 1980 года и благополучно похоронено осенью 1981-го -
главным образом из-за пятидесятипроцентной смертности среди основных
свидетелей обвинения. Например, один взорвался в автомобиле, где находился
вместе с тремя охранявшими его полицейскими. Другой скончался, когда ему
проткнули горло отломанной рукояткой зонтика. В этот момент свидетель
сидел перед чистильщиком обуви.
Два решающих свидетеля, естественно, заявили, что они вовсе не
уверены в том, что подслушали именно голос Ричи Джинелли, когда тот
отдавал приказание убить бруклинского наркобарона по фамилии Ричовски.
Западный порт. Южный порт. Почти приехал. Халлек снова пошарил в
"бардачке", нащупал пакетик арахиса, который подавали в самолете. Малость
залежалый, но есть можно. Билли Халлек принялся жевать орехи, не ощущая
вкуса.
Он и Джинелли все эти годы обменивались рождественскими открытками,
иногда встречались, чтобы поужинать или пообедать, - обычно у "Трех
братьев".
Постепенно совместные обеды прекратились. Виной тому отчасти была
Хейди, которая прониклась глубокой антипатией к Джинелли, а отчасти и сам
Рич.
- Ты воздержись на время от визитов сюда, - сказал он однажды Билли.
- Почему это? - невинно спросил Билли, словно только вчера вечером не
грызлись с Хейди из-за этого.
- Ну, потому что, с точки зрения общественности, я - гангстер, -
ответил Джинелли. - Понимаешь, Уильям, молодых адвокатов, которые общаются
с гангстерами, по службе не продвигают. В этом все дело. Я хочу, чтобы ты
был чистеньким, незамаранным и рос по службе.
- Хм... значит, в этом все дело?..
Джинелли как-то странно улыбнулся.
- Н-ну, в общем... есть и другие причины.
- Какие же?
- Уильям, я надеюсь, тебе никогда, не придется узнать об этом. Но
время от времени ты все же заглядывай кофейку попить. Поболтаем, похохмим.
Короче, не пропадай, вот что я хочу тебе сказать.
И Билли время от времени заглядывал (хотя признал, что такие визиты
становились все реже и реже), а когда оказался перед судом по обвинению в
наезде и убийстве по небрежности, он прежде всего вспомнил Джинелли.
"Но добрый старый бабник Кари Россингтон обо всем позаботился",
шепнул ему разум. "Зачем вдруг задумался о Джинелли? Моханк - вот о чем
стоит думать. И о Дэвиде Дагенфилде, который принес удачу. И о потере
нескольких фунтов веса".
Однако, подъезжая к дому, он поймал себя на том, что опять вспоминает
фразу, сказанную ему Джинелли: "Уильям, я надеюсь, тебе никогда не
придется узнать об этом".
Узнать - что? - подумал Билли. А навстречу бежала Хейди, которая
обняла и поцеловала его, и Билли на время забыл обо всем.




3. МОХОНК



Это была их третья ночь в Моханке, и они как раз закончили заниматься
любовью - шестой раз за три дня: головокружительная перемена после
скромных двух раз в неделю. Билли лежал рядом с ней, испытывая
удовольствие от аромата духов "Анаис-Анаис", смешанного с запахами ее
чистого пота и секса. На какой-то миг в лениво-блаженные размышления опять
вплелся образ старой цыганки за миг до того, как его "Олдс" нанес удар.
Послышался звон бутылочки "Перье", и образ пропал.
Он повернулся к жене и крепко обнял ее.
Она обхватила его одной рукой, а другой провела по его бедру.
- Ты знаешь, - сказала она, - если я кончу еще раз, то потеряю часть
мозга, могу вообще стать безмозглой.
- Да это миф! - Билли улыбнулся.
- Что мозги теряются при оргазме?
- Чушь. Чушь, что якобы теряешь мозговые клетки от секса. Если это и
происходит, то они потом восстанавливаются. Это точно.
- Ну, раз ты так говоришь...
Она удобнее прижалась к нему. Рука, блуждавшая по его бедру, слегка
коснулась пениса, пошевелила растительность (в прошлом году он с
разочарованием обнаружил там седину) и погладила его живот.
Внезапно она приподнялась на локте, немного испив, его. Он только
начал дремать.
- Послушай, а ты и в самом деле потерял в весе!
- М-м-м?...
- Билли Халлек, ты худеешь!
Он шлепнул себя ладонью по животу, который иногда называл "домом,
который построил Будвайзер", и засмеялся.
- Не слишком-то. Все равно выгляжу, как единственный мужик в мире на
седьмом месяце беременности.
- Да, ты еще пока толстый, но не такой, как прежде; Уж я-то знаю.
Когда последний раз взвешивался?
Он подумал и вспомнил: в то утро, когда договорились с Кэнли. Он
тогда весил 246.
- А! Ну, помнишь - я еще тебе сказал, что потерял три фунта?
- Ты утром первым делом взвесься.
- А здесь в ванной весов нет, - сказал Халлек удовлетворенно.
- Шутишь, что ли?
- Нет. Моханк - цивилизованное место.
- Надо найти весы.
Он начал задремывать. Пробормотал:
- Ну, если хочешь...
- Хочу.
"Хорошая жена", - подумал он. Последние пять лет, когда он начал
устойчиво прибавлять в весе, то и дело объявлял, что садится на диету и
начинает заниматься физзарядкой. Но диеты немедленно становились
самообманом: то утром сосисок перехватит помимо кефира или наспех
проглотит пару гамбургеров в субботу, пока Хейди отсутствует где-нибудь на
аукционе или распродаже шмоток. Пару раз даже остановился в паршивой
забегаловке, где торговали горячими сэндвичами с мясом. Впечатление такое,
что микроволновая печь выпаривала мясо, оставляя только кожу. Тем не менее
набрал этих тощих бутербродов и съел все без остатка. Пиво свое любил
по-прежнему, хотя еда оставалась главным удовольствием. Устоять перед
кулинарными соблазнами он просто не мог, а уж когда следил за каким-нибудь
матчем по телеку, то грыз все, что под руку подворачивалось.
Утренняя зарядка длилась обычно с неделю, потом оказывалось, что
некогда, или просто пропадал интерес. В прихожей покрывался пылью набор
гантелей. Каждый раз, когда спускался вниз, ему казалось, что гантели
смотрят на него с обидой и укором. Поэтому старался лишний раз не смотреть
в ту сторону.
Потом Билли изо всех сил втягивал живот и заявлял Хейди, что сбил вес
до 236. Она в таких случаях кивала головой, говорила, что это хорошо, что
она довольна и замечает разницу. Но она также замечала в мусорном ведре
пустые пакеты из под чипсов, кукурузы и прочего. С тех пор, как
Коннектикут принял закон о приеме стеклотары, скопления пивных бутылок в
чулане стали не меньшим укором, чем покинутые гантели.
Она видела его спящим. Хуже того, видела, как он делает пи-пи. А ведь
когда справляешь малую нужду, втянуть живот никак не удается. Он
попытался, но оказалось невозможно. Она знала, что фунта три он потерял,
от силы - четыре. Можешь, конечно, дурачить свою жену, имея любовницу, но
весом ее не проведешь. Женщина, которая по ночам время от времени ощущает
Этот вес на себе, четко знает, сколько ты весишь. Но она улыбалась и
говорила: "Конечно, дорогой, ты выглядишь лучше". Может, и не все было
продиктовано ее добротой - он ведь тоже помалкивал насчет сигарет. Просто
таким путем она поддерживала в нем чувство собственного достоинства.
- Билли?
- А? Что? - Он снова очнулся от дремы и взглянул на нее недовольно.
- А чувствуешь ты себя хорошо?
- Хорошо... нормально... Слушай, зачем эти вопросы?
- Понимаешь... иногда говорят, что неожиданная потеря веса может быть
признаком чего-то.
- Ой, да я отлично себя чувствую. А ты мне не даешь заснуть. Придется
доказать тебе... прыгнуть еще раз на твои злости, что ли?
- Давай.
Он застонал, а она рассмеялась. Вскоре оба заснули. Он видел сон. Оба
снова выходят из магазина "Купи и сэкономь". Только теперь Билли
осознавал, что видит сон, и знал, что должно будет случиться. Хотел
сказать Хейди, чтобы она прекратила свои манипуляции, поскольку ему
необходимо сосредоточиться на дороге: ведь скоро между двумя
припаркованными автомобилями выскочит цыганка, точнее, между желтым
"Субару" и темно-зеленым "Файрбердом". Ее седые волосы заколоты грошовой
пластмассовой прищепкой, и она не будет смотреть по сторонам, а только
прямо перед собой. Билли хотел сказать Хейди, что это их единственный шанс
вернуть все назад, изменить, сделать правильным.
Но он не мог произнести ни слова. Наслаждение пробудилось от
прикосновения ее пальцев. Сначала они легонько поигрывали, потом взялись
за дело всерьез (его член твердел во сне, он слегка отвлекся от дороги при
звуке застежки-молнии, которую она открывала небольшими рывками);
наслаждение смешалось с ощущением страшной неизбежности. Вот уже показался
впереди желтый "Субару", припаркованный позади зеленого "Файрберда" с
белой полосой. Между ними ярко вспыхнули язычески пестрые цвета, куда
более яркие, чем рекламные щиты Детройта или "Тойота Виллидж". Билли
попытался закричать: "Перестань, Хейди! Вот же она! Я ее снова убью, если
ты не прекратишь! Умоляю. О, Боже, нет! Нет! Умоляю тебя, Господи!"
Но фигура уже появилась между двух машин. Халлек попытался отпустить
педаль акселератора и нажать на тормоз, но нога словно прилипла к
проклятому акселератору и продолжала давить на него со всей силой. Руль
заклинило, он весь сжался перед ударом, и тогда голова цыганки повернулась
к нему, но перед ним была вовсе не старуха! Это был цыган с гниющим носом,
у которого не было глаз. В тот момент, когда его "Олдсмобиль" врезался в
него, сбив с ног, Халлек успел увидеть пустые глазницы, обращенные прямо к
нему. Губы старого цыгана образовали полумесяц зловещей улыбки под его
кошмарным косом.
Взметнулась сморщенная рука над капотом "Олдса", кованые кольца,
браслеты язычников. Три капли крови на ветровом стекле. Смутное ощущение
острой боли, когда пальцы Хейди впились в него в момент оргазма,
ускоренного шоком.
И услышал шепот, перекрывший отчетливо все другие звуки. Он донесся
снизу, сквозь ковровое покрытие дорогого автомобиля: "Худеющий". Билли
проснулся, вздрогнув. Повернулся на бок и бросил взгляд в окно. Крик
перехватило спазмом. Серп луны улыбкой завис над Адирондаками. На один миг
ему увиделся старый цыган: голова слегка склонена набок, глаза - две яркие
звездочки, заглядывавшие в их комнату во тьме ночи. Их свет -
мертвенно-холодный, как у светлячков или огоньков на болоте, которые ему
довелось видеть в Северной Каролине. И холодная улыбка полумесяца, таившая
замысел мести.
Билли судорожно перевел дух, зажмурил глаза и снова раскрыл их. Луна
снова стала луной. Спустя три минутны он уснул.
Новый день выдался ясным, и Халлек сдался на уговоры супруги
вскарабкаться к тропам Лабиринта. Земли Моханка были испещрены сложной
сетью туристских троп: от самых обыкновенных до очень трудных. Лабиринт
считался "умеренным", и во время медового месяца они с Хейди дважды
совершили восхождение. Он помнил, какое удовольствие доставляли ему эти
прогулки, - карабкался по кручам, а следом за ним - Хейди, смеющаяся,
требующая, чтобы он поторапливался, увалень этакий. Помнил, как
протискивались через узкую расщелину. Он зловещим голосом бормотал своей
молодой жене: "Ты чувствуешь, как трясется под ногами почва?" - это когда
они протискивались в самую узкую часть. Было очень тесно, но она
ухитрилась шлепнуть его по заднице.
Халлек признался самому себе (но никогда, никогда - Хейди), что
теперь больше всего боялся этих узких щелей. Во времена медового месяца он
был стройным парнем, крепким, благодаря работе на лесоповале в западном
Массачусетсе. Теперь он стал на шестнадцать лет старше и на много фунтов
тяжелее. Весельчак доктор Хаустон обрадовал его сообщением, во он вступил
в возраст пороков сердца. Мысль об инфаркте на полпути в горы была
тревожащей, хотя не слишком. Гораздо актуальное опасность застрять в одной
из тех узких каменных глоток, через которые вились тропы к вершине.
По-крайней мере через четыре таких пассажа придется с трудом
протискиваться.
Ужасно не хотелось застрять в одном из таких мест.
Или еще такой вариант: бедняга Билли Халлек застревает в расщелине и
тут же получает инфаркт. Два удовольствия сразу!
В конце концов он согласился попробовать, при условии, что она одна
доберется до вершины, если он вдруг окажется не в форме, чтобы продолжать
восхождение. И еще одно условие: сначала они зайдут на "Нью-Плац" и купят
там ему мокасины "сникерс". Хейди приняла оба условия с готовностью.
В городе Халлек обнаружил, что "сникерс" успели уступить место иной
продукции, и никто больше даже не помнит, что это такое. Он купил пару
зелено-серебристых спортивных туфель с цепкими подошвами для восхождений в
горы и с большим удовольствием примерил удобную обновку. Тут же припомнил,
что не носил матерчатых туфель пять... нет, шесть лет. И вот нынче снова
надел такие.
Хейди восторгалась ими и говорила, что он точно выглядел потерявшим
лишний вес. У выхода из обувного магазина стояли весы-автомат с рекламой
ТВОЙ ВЕС - ТВОЯ СУДЬБА. Халлек видел такую рекламу в последний раз, когда
был еще мальчишкой.
- А ну, прыгай, герой! - сказала Хейди. - Вот монетка.
Халлек почему-то не сразу встал на весы, испытывая смутное
беспокойство.
- Давай скорей! Хочу посмотреть, сколько ты сбросил.
- Хейди, ты же знаешь, что эти уличные весы врут.
- Ну и пускай! Давай, Билли, смелей!
Он нехотя передал ей сумку и встал на весы. Она бросила монетку.
Монетка звякнула, и на панель автоматически выдвинулись две серебристые
металлические пластинки. Над той, что повыше, был указан вес, пониже - его
будущее, его судьба. Халлек удивленно вздохнул.
- Я так и предполагала, - сказала Хейди, стоя возле него. В голосе
недоумение и сомнение, словно не знала - радоваться, бояться или
сомневаться. - Я знала, что ты похудел!
Позднее Халлек подумал, что ее невольный возглас удивления был вызван
тем фактом, что он во всей своей одежде, со швейцарским ножом в кармане, с
обильным завтраком в желудке весил 232. Четырнадцать фунтов потери веса с
тех пор, как уладил дело Кэнли.
Но не столь стремительная потеря веса заставила его изумиться.
Предсказание будущего! Нет, там не было банальностей типа ФИНАНСОВЫЕ ДЕЛА
СКОРО УЛУЧШАТСЯ, или ВИЗИТ СТАРЫХ ДРУЗЕЙ, или НЕ ПРИНИМАЙТЕ ПОСПЕШНЫХ
РЕШЕНИЙ.
Там было лишь одно слово черными буквами: ХУДЕЮЩИЙ.




4. 227



По дороге в Фэйрвью оба в основном молчали. Хейди вела машину, пока
до Нью-Йорка не осталось миль пятнадцать и движение стало довольно
плотным. Припарковались на обочине, и она уступила ему место за рулем.
Водительских прав его никто не лишал. Верно, что старуха погибла, что труп
ее был страшно изуродован, но Билли Халлек так и не получил ни единого
прокола в водительских правах Коннектикута. Добрый старый бабник Кэри
Россингтон об этом позаботился.
- Ты что, не слышишь, Билли?
Он бросил на нее мимолетный взгляд и вновь сосредоточился на дороге.
Халлек стал теперь куда более дисциплинированным водителем: клаксоном
почти не пользовался, рукой из окна автомобиля не размахивал, лучше
примечал ошибки других и менее склонен был их прощать. Конечно, убийство
старой цыганки уважения к себе не прибавило, да еще и ночными кошмарами
замучило, но водителя из него сделало образцового.
- Ой, прости... я не расслышал...
- Я просто сказала - "Спасибо тебе за чудесные каникулы". - Хейди
улыбнулась и погладила его по руке. Для нее небольшой отпуск действительно
получился отличным. Она умела выбросить из головы все негативное: старую
цыганку, судебное разбирательство, цыгана с разлагающимся носом. Все это
для Хейди стало неприятностями прошлого, вроде периода дружбы Билли с тем
нью-йоркским головорезом.
Но пришла иная мысль, и улыбка исчезла с ее лица, когда она снова
внимательно посмотрела на мужа.
- Не за что, - ответил он. - Всегда рад услужить, моя дорогая.
- Когда прибудем домой...
- Я снова прыгну на твои кости! - с наигранным энтузиазмом воскликнул
он и изобразил широкую улыбку. На деле он думал, что вряд ли бы поднялся,
даже если бы перед ним прошелся парад далласских "Каугерлз" в костюмчиках
голливудского Фредерика. И дело было вовсе не в том, что в Моханке они
вдруг зачастили. Дело было в "судьбе" - "ХУДЕЮЩИЙ". Не могло быть на весах
такого предсказания - просто игра воображения. Нет, все выглядело не менее
реальным, чем название газеты. Вот что было самым страшным - реальность
этой надписи: ХУДЕЮЩИЙ! Да никакому безумцу в голову не пришло бы
вставлять в набор предсказаний подобное. У "предсказателей" набор всегда
был один и тот же, вроде предстоящего путешествия или встречи со старыми
друзьями. Никогда не бывало и быть не могло даже такой более деликатной
формы, скажем: вам предстоит немного сбавить вес.
Значит, имела место галлюцинация.
"Именно так!"
Отсюда следует, что у него крыша поехала.
"Ну, ну, брось! Это уже слишком.
Да нет, не слишком. Плохая новость, когда воображение выходит из-под
контроля".
- Ты, конечно, можешь прыгнуть на меня, если хочешь, - сказала Хейди,
- но я желала бы, чтобы ты прыгнул на весы в ванной...
- Ладно тебе, Хейди! Ну, сбросил в весе - подумаешь, дело!
- Я даже горжусь тем, что ты возвращаешь себе форму, Билли. Но мы с
тобой последние пять дней были постоянно вместе, и мне просто в голову не
приходит, почему и как ты теряешь вес.
Он внимательно посмотрел на нее, но она не ответила взглядом:
смотрела прямо перед собой в ветровое стекло, сложив руки на животе.
- Хейди...
- Ты ешь столько же, сколько всегда. Даже, может быть, немного
больше. Горный воздух, знаешь, возбуждает аппетит.
- Не надо подслащивать пилюлю, - сказал он, притормаживая, чтобы
бросить в автомат дорожную пошлину. Губы его сжались, а сердце забилось
чаще. Внезапно супруга вызвала в нем раздражение. - Скажи прямо, что я
прожорливый боров. Чего крутиться вокруг да около? Я не обижусь.
- Ну почему ты так?! - воскликнула она. - Зачем ты меня обижаешь?
Билли, ведь все было так чудесно.
Ему не надо было оборачиваться к ней на сей раз, чтобы понять по ее
дрогнувшему голосу, что она на грани слез. Он тут же раскаялся, но
раскаяние не убило раздражения и страха, который таился под ним.
- Я не хотел тебя обидеть, - сказал он, стиснув руль так, что
костяшки на пальцах побелели. - Никогда. Но терять в весе - это же хорошо,
Хейди. И не стоит меня за это бить.
- Да не всегда это хорошо! - крикнула она. Он даже вздрогнул, и
машина слегка вильнула. - И ты сам прекрасно понимаешь, что это вовсе не
всегда хорошо!
Теперь она плакала и рылась в сумочке в поисках салфетки. Он протянул
ей свой платок, и она вытерла глаза.
- Можешь говорить все, что хочешь, Билли. Можешь злиться, можешь
придираться ко мне. Можешь вообще испортить все впечатление от нашего
отпуска, если хочешь. Но я люблю тебя, Билли, и я должна сказать то, что
нужно сказать. Когда люди начинают терять вес без всякой причины, это
может означать заболевание. Это даже одно из семи предостережений рака. -
Она сунула ему платок обратно. Когда он взял его из ее рук, пальцы Хейди
были холодными.
Слово было произнесено. Рак. Рифма: рак - дурак. Одному Богу
известно, сколько раз это слово возникало в голове с тех пор, как он встал
на весы возле обувного магазина. Так отворачиваешься от назойливых
крикливых нищих... или от хватких цыганят, бегущих по улице впереди
табора. Цыганята пели странные песни - вроде бы и монотонные, но в то же
время завораживающе-приятные. Они умели ходить на руках, удерживая босыми
ногами тамбурины. А как они жонглировали! Любой "шапито" за пояс заткнут.
Крутят пластмассовые тарелки на пальцах и даже на носу, да еще смеются при
этом. Похоже, что все заражены какими-то кожными заболеваниями, много
косоглазых, с заячьей губой. Когда обнаруживаешь перед собой внезапно
такое дикое сочетание бурной жизненной активности с уродством, ничего не
остается, как отвернуться. Нищие, цыганята, рак. Такое беглое порхание
мыслей испугало его.
Но все равно - лучше припечатать словом.
- Я себя просто классно чувствовал, - повторил он свою мысль уже,
наверное, в шестой раз с тех пор, как Хейди ночью начала задавать вопросы
о его здоровье. Да ведь так оно и есть, черт подери! - Я зарядку делал,
кстати.
Тоже верно... по-крайней мере последние пять дней. И по Лабиринту
поднялись вместе. Хоть и одышка мучила всю дорогу, и живот пришлось
поджимать в узких расщелинах, но ведь нигде не застрял. Да Хейди сама
страдала от одышки даже больше, чем он, - дважды просила остановиться
передохнуть. Билли дипломатично не упомянул ее частые перекуры.
- Я верю, что ты себя отлично чувствуешь, - сказала она. - Это
замечательно. Но замечательно было бы еще и к врачу сходить. Ты уже более
полутора лет у него не проверялся. Уверена, что доктор Хаустон по тебе
соскучился.
- А я думаю, он сам всего лишь мелкий наркоман.
- Мелкий - что?
- Ничего.
- Билли, говорю тебе, невозможно потерять двадцать фунтов за две
недели благодаря лишь утренней зарядке.
- Я не болен.
- Ну, тогда можешь просто посмеяться над моей мнительностью.
Остаток пути до Фэйрвью ехали молча. Халлеку хотелось обнять ее,
сказать - да, конечно же, он так и сделает, как она советует. Но помешала
странная до абсурдности мысль. Абсурдная, но исключительно тревожная.
"Друзья мои! А может быть, у современных цыган появился новый вид
проклятья? Как вы смотрите на такую возможность? Прежде они превращали вас
а оборотня, насылали демона, чтобы среди ночи он вам башку оторвал, - и
все в таком духе. Но времена меняются, не так ли? Что если этот старик
прикоснулся ко мне, чтобы наслать на меня рак? Она права - ни с того ни с
сего так в весе не теряют. Такая потеря - предвестница чего-то очень
нехорошего. Вроде шахтерской канарейки, которая внезапно помирает в
клетке. Рак легких, белокровие... меланома..."
Безумная идея, но из головы никак не выходила: "что если он
прикоснулся ко мне и наслал на меня рак?"
Линда приветствовала их поцелуями и, к их обоюдному изумленью,
вытащила из духовки великолепную пиццу с грибами. Обслуживала их на
бумажных тарелочках, на которых нарисовала большого любителя этого блюда,
их кота Гарфилда. Спросила, как прошел их второй медовый месяц, и прежде,
чем они успели раскрыть рты, чтобы рассказать ей о своем путешествии, она
закричала: "Ой! Кстати, чуть не забыла!" - и в течение всего обеда
пересказывала им содержание сериала ужасов. Естественно, ей самой это было
куда интересней, чем родителям, но Халлек и его супруга пытались выслушать
со вниманием. Еще бы - столько новостей за неделю!
Убегая, Линда звонко чмокнула Халлека в щеку:
- Пока, худоба!
Халлек понаблюдал в окно, как она оседлала велосипед и помчалась по
улице с развевающимся "хвостом". Потом повернулся к Хейди с потрясенным
видом.
- Короче! - сказала она. - Ты намерен меня выслушать?
- Ты ей сказала. Подговорила ее сказать мне такое. Женский заговор,
так сказать?
- Ничего подобного.
Он внимательно посмотрел ей в лицо и устало кивнул.
- Ладно... верю.
Хейди решительно погнала его в ванную, где он в итоге разделся
донага, повязав только полотенце вокруг поясницы. У него вдруг возникло
сильное ощущение "дежа вю" - дислокации времени. Чувство того, что все это
он уже когда-то пережил и видел. Оно было до тошноты острым. Абсолютная
копия того момента, когда он вот так стоял на весах с полотенцем вокруг
поясницы. Не хватало только запаха яичницы с ветчиной, доносившегося
снизу. Все остальное было точным повторением.
Нет. Не точным. Одна вещь не совпадала.
Тогда он вытянул шею, наклонился, чтобы через собственное брюхо
разглядеть цифры на весах. Теперь ему наклоняться было не нужно. Весы
показывали 229.
- Ну что ж. Теперь все ясно, - сказала Хейди. - Я договариваюсь с
доктором Хаустоном.
- Да эти весы врут, - слабо возразил Халлек. - Они всегда врали.
Потому я их и любил.
Она посмотрела на него холодно.
- Хватит, друг мой. Достаточно этой болтовни. Последние пять лет ты
все сетовал, что весы врут в большую сторону. В ярком свете ванной он
видел, насколько искренне она встревожена. Кожа на ее скулах натянулась.
- Стой здесь, - сказала она и вышла из ванной.
- Хейди?
- Подожди там! - она спустилась с лестницы вниз.
Вернулась со стандартной коробкой сахара, на которой было крупно
отпечатано: "Вес 10 фунтов". Она поставила коробку на весы. На шкале
появились цифры "012".
- Я так и думала, - мрачно сказала Хейди. Я ведь и сама взвешиваюсь.
В сторону минуса она не врут и никогда не врали. Люди с повышенным весом
любят неточные весы. Легче отметать реальные факты. Если...
- Хейди...
- Если весы показали 229, значит на самом деле ты весишь 227. Так
что...
- Хейди...
- Позволь назначить визит к врачу.
Он помолчал, глядя на свои ноги, потом покачал головой.
- Билли!
- Я сам договорюсь о визите к врачу, - сказал он.
- Когда?
- В среду. Поговорю с ним в среду. Хаустон по средам после обеда
обычно отправляется в клуб и играет в гольф. Я сам с ним поговорю.
- А почему сегодня же не позвонить? Прямо сейчас?
- Хейди, - сказал он. - Не надо. Хватит. - И что-то в выражении его
лица убедило ее, что давить больше не следует. В тот вечер она ни словом
не затронула больную тему.




5. 221



Воскресенье, понедельник, вторник.
Билли сознательно избегал весов наверху. Наедался от души, хотя
голодным себя не чувствовал - скорее, сила привычки. Перестал прятать в
кладовке пакеты с разными орешками и печеньем. Жевал сыр с крекерами,
засахаренную кукурузу, чипсы и прочее, наблюдая футбольные матчи по
телевизору в воскресенье. В понедельник с утра на работе ел конфеты, а
после обеда бутерброды с сыром. Что-то из этих двух компонентов или оба
вместе повлияли на его пищеварение. С четырех до девяти вечера его ужасно
пучило, и он то и дело портил воздух. Линда возмущенно вышла из гостиной,
объявив, что вернется только в том случае, если ей дадут противогаз. Билли
виновато улыбнулся, но не сдвинулся с места. Его личный опыт подсказывал,
что убегать бесполезно. Этот запах словно прилипал к тебе.
Позднее, глядя сериал "Правосудие для всех", он вместе с Хейди съел
целый пакет крекеров с сыром "Сара Ли".
Во вторник, возвращаясь домой, купил возле магистрального турникета
пару чисбургеров и, управляя машиной, уничтожил бутерброды в один момент.
Когда миновал Западный порт, Билли вдруг ощутил, будто его разум
отделяется от тела. Это не было ни мыслью, ни отражением реальности, но
именно разделением. Вспомнил чувство физической тошноты, которое ощутил на
весах в ванной по возвращении из Моханка. Ему показалось, что он вступил в
новую фазу мышления. Словно некая астральная сущность принялась изучать
его вплотную, и она стала его попутчиком. Что же видел этот попутчик?
Нечто скорее смешное, нежели страшное. Мужчину, которому скоро стукнет
тридцать семь, в туфлях "Болли", с контактными линзами "Бош и Ломб", в
тройке стоимостью шестьсот долларов. Тридцатишестилетний толстый
американский самец кавказского происхождения, сидящий за рулем
"Олдсмобиля-98" модели 1984 года и пожирающий огромный бутерброд, с
которого капает майонез и падают ошметки салата на его темно-серую
жилетку. Над таким зрелищем можно только хохотать.
Он выбросил остатки второго бутерброда в окно и с ужасом посмотрел на
свои пальцы, запачканные смесью соуса и майонеза. После чего сделал
единственно разумную для данной ситуации вещь - расхохотался. И тут же
пообещал себе: "Хватит! Этому безобразию пора положить конец".
Вечером, когда он сидел у камина и читал "Уолл-стрит джорнэл", пришла
Линда. Пожелала спокойной ночи, поцеловала, слегка отстранилась и сказала:
- Слушай, пап! А ты становишься похожим на Сильвестра Сталлоне!
- О, господи! - воскликнул он, закатив глаза, после чего оба
рассмеялись.
Билли Халлек обнаружил, что процедура взвешивания начала обретать
черты некоего ритуала. С какого момента это началось? Он не знал. Еще
будучи молодым парнишкой, он иногда становился на весы, бросал мимолетный
взгляд на шкалу и отправлялся дальше. В какой-то момент, начиная со 190
фунтов и до нынешней почти восьмушки тонны, возник этот ритуал.
"Какой к черту ритуал?" - сказал он себе. - "Привычка. Всего лишь
привычка".
"Ритуал", упрямо прозвучал шепот из глубин сознания. Он был
агностиком и не переступил порога какой-либо церкви с тех пор, как ему
исполнилось девятнадцать. Но ритуал распознавал сразу, когда видел его.
Процедура со взвешиванием уподобилась коленопреклонению. "Ты видишь,
Господи, как регулярно я это делаю. Так спаси и сохрани этого белого
перспективного юриста от сердечного приступа или от среднестатистического
инфаркта в возрасте сорока семи. Именем холестерина и ожирения. Аминь".
Ритуал начинается в ванной. Сначала сними одеяния. Облачась в
темно-зеленый плюшевый халат. Брось грязное белье в стиральную машину.
Если костюм надевал пару раз и не запачкал, повесь его аккуратно в шкаф на
плечики.
В ванную входи с благоговением. Это исповедальня твоего веса и,
соответственно, твоей судьбы. Сними халат, повесь на крюк возле
умывальника. Помочись. Если есть хоть малейшие позывы сходить по-большому,
сделай непременно. У него не было ни малейшей идеи, сколько могут в
среднем весить его экскременты, но принцип был незыблемым: избавься от
любого лишнего груза.
Хейди исподволь приметила этот ритуал и однажды не без легкого
сарказма спросила, не желает ли он в подарок к дню рождения страусиное
перо. Тогда, сказала она, он сможет вставлять его себе в глотку и парочку
раз блевануть перед тем, как взвешиваться. Билли предложил ей тогда не
выпендриваться... а ночью подумал, что идея-то, в принципе, не такая уж
плохая.
И вот наконец однажды утром, в среду, Халлек впервые послал весь этот
ритуал к чертовой бабушке. Утром в среду Халлек стал еретиком. Он стал
чернее сектантов "черной мессы", поскольку вроде этих поклонников дьявола
сознательно перевернул все вверх тормашками, как они переворачивают
распятие.
Сперва он оделся, положил в карманы всю мелочь, какую смог найти
(плюс, разумеется, его армейский нож), надел свои самые тяжелые башмаки,
сожрал мощный завтрак, игнорируя настойчивые позывы шлаков организма на
волю. Два яйца, поджаренные с ветчиной, тост и прочее были залиты
апельсиновым соком и чашкой кофе (три кусочка сахара).
Со всей этой смесью, бурлящей в животе, Халлек поднялся в ванную, где
встал на весы и посмотрел на шкалу. Смотреть на нее было неприятно, а в
этот момент - тем более.
Он взглянул внимательно.
221.
"Такого быть не может!" Сердце учащенно забилось в груди. "Чушь
собачья! Что-то свихнулось тут окончательна. Что-то..."
- Прекрати, - хрипло прошептал Халлек. Он попятился от весов, как
пятятся от пса, готового укусить. Приложил ко рту тыльную сторону ладони и
начал тереть ею губы.
- Билли? - Хейди поднималась по лестнице.
Халлек повернул голову влево и увидел собственное побелевшее лицо в
зеркале, под глазами - красноватые мешки, которых раньше не было. Лесенка
морщин на лбу показалась более глубокой.
"Рак", подумал он вновь, и это слово смешалось с шепотом старого
цыгана.
- Билли, ты наверху?!
"Рак. Точно он, проклятый. Вот и все. Каким-то образом он меня
проклял. Старуха была его женой... или сестрой... и он наложил на меня
свое проклятье. Неужели такое возможно? Неужели? Неужто уже сейчас рак
пожирает меня изнутри, подобно тому, как его нос?.."
Тихий сдавленный стон вырвался из глотки. Лицо в зеркале было
воплощением болезненного ужаса - набрякшая физиономия инвалида. В этот
момент Халлек почти полностью убедился: у него - рак.
- Билли-и-и!
- Я здесь. - Его голос прозвучал ровно. Почти.
- А я тут ору, ору!
- Извини. "Только не поднимайся сюда, Хейди. Не смотри на меня в
таком виде, а то отправишь меня сразу в эту чертову клинику "Мэйо". Ради
Бога, оставайся там. Прошу тебя".
- Ты не забудешь записаться к доктору Майклу Хаустону?
- Нет, - ответил он. - Я запишусь.
- Спасибо, дорогой. - Хейди милосердно удалилась.
Халлек помочился, помыл руки и лицо. Когда он решил, что принял свой
нормальный вид, спустился с лестницы, пытаясь беззаботно насвистывать.
Никогда в жизни ему еще не было так страшно.




6. 217



- Сколько сейчас весишь? - спросил доктор Хаустон. Халлек решил
говорить начистоту и прямо сообщил ему, что потерял около тридцати фунтов
за три недели.
- Ого! - воскликнул Хаустон.
- Хейди малость волнуется. Сам знаешь - эти жены такие...
- Она права, что волнуется, - сказал Хаустон.
Майкл Хаустон был для Фэйрвью образцом мужчины: красавец доктор с
седыми волосами и ровным загаром. Когда видишь его под тентом за столиком
бара в клубе, невольно думаешь, что перед тобой молодая версия героя
известного сериала - доктора Маркуса Велби. Теперь он сидел в баре у
плавательного бассейна, который здесь называли корытом. На Хаустоне были
красные штаны для гольфа, подпоясанные широким белоснежным ремнем, туфли
для гольфа - естественно, тоже белоснежные. Рубашка - фирмы "Лакост", часы
- "Ролекс". Пил он "пинеколада". Его стандартной шуточкой была:
"пенис-колада". У них с женой росли два невероятно красивых ребенка, жили
они в большущем доме в нескольких минутах ходьбы от клуба - на улице
Лантерн Драйв. Этим обстоятельством Дженни Хаустон любила похвастаться,
когда выпивала, заявляя, что дом стоил свыше ста пятидесяти тысяч. Хаустон
ездил на коричневом "Мерседесе" с четырьмя дверцами. Супруга - на
"Кадиллаке-Симаррон", напоминавшем "роллс-ройс", страдающий геморроем. Их
детишки посещали частную школу в Уэстпорте. Местные сплетни, которые чаще
всего оказывались правдой, утверждали, что Майкл и Дженни Хаустон, видимо,
достигли своего _м_о_д_у_с_а _в_и_в_е_н_д_и_: он был маниакальным
бабником, а она начинала принимать виски каждый день с трех часов.
"Типичная семья Фэйрвью", подумал Халлек и вдруг, помимо страха, ощутил
усталость. Он в самом деле слишком хорошо знал эту публику.
Билли посмотрел на собственные сверкающие белые туфли и подумал:
"Перед кем выпендриваешься? Все эти одеяния - ритуальные перья племени".
- Завтра я хочу видеть тебя у себя в кабинете, - сказал Хаустон.
- Да у меня еще процесс в суде...
- Плюнь на процесс. Это гораздо важнее... А пока вот что скажи: у
тебя никаких кровотечений не было?
- Нет.
- Ну, буквально даже из скальпа, когда причесываешься?
- Нет.
- Какие-нибудь незаживающие ранки? Нарывы?
- Нет.
- Отлично, - сказал Хаустон. - Кстати, я сегодня заработал
восемьдесят четыре очка. Каково, а?
- Я думаю, еще пару лет тебе придется поиграть, прежде чем станешь
мастером, - ответил Билли.
Хаустон засмеялся. Подошел официант. Хаустон заказал еще один
"пенис-колада", Халлек - один "Миллер": страшно захотелось вдруг пива.
Майкл Хаустон наклонился к нему. Взгляд его был серьезен, и Халлеку
снова стало страшно. Словно тонкая игла начала прощупывать очертания его
желудка. С тоской он подумал, что в его жизни произошла перемена и отнюдь
не к лучшему. Отнюдь. Он был очень напуган. Месть цыгана.
Строгий взгляд Хаустона зафиксировался на Билли, и тот услышал:
- Пять шансов из шести, что у тебя рак, Билли. Мне нет нужды даже
рентген делать. Твое завещание в порядке? Хейди и Линда не пропадут?
Знаешь, когда ты еще относительно молод, тебе и в голову не приходит что
такое может с тобой произойти. Однако может. Еще как может.
Сообщив тихим бесстрастным голосом эту самую важную для Билли
информацию, Хаустон неожиданно спросил:
- Сколько нужно носильщиков, чтобы похоронить черномазого из Гарлема?
Билли с легкой фальшивой улыбкой покачал головой.
- Шесть, - сказал Хаустон. - Четверо несут гроб, а двое - тащат
радиоприемник.
Хаустон рассмеялся, а Халлек увидел мысленно картину: цыгана,
поджидающего возле здания суда. Позади него, на участке, где стоянка была
запрещена, находился старый пикап. На нем аляповато намалевана яркая
картина: единорог, стоящий на коленях и склонивший голову перед цыганкой с
охапкой цветов в руках. На цыгане была зеленая жилетка с пуговицами,
сделанными из серебряных монет. Глядя на Хаустона, смеющегося над
собственной шуткой, Билли подумал: "Оказывается, ты помнишь гораздо
больше, чем тебе казалось вначале. Думал, что запомнил только нос этого
мужика! Ан нет! Ты запомнил практически все".
Дети. В кабине фургона сидели дети и смотрели на него бездонными
карими глазами. Глаза их были почти черными. "Худеющий", сказал старик, и
несмотря на шершавость пальца, его прикосновение было почти любовным.
"Номера Делавера", неожиданно вспомнил Билли. "На их машине были
номерные знаки Делавера. Возле бампера наклейка с изображением..."
На руках Халлека появилась гусиная кожа. Хотелось заорать, как
однажды орала тут женщина, которой показалось, будто ее ребенок утонул в
бассейне.
Билли Халлек вспомнил, как впервые увидел цыган, когда они явились в
Фэйрвью.
Они припарковали машины вдоль главной улицы, и тотчас на газоны
высыпали дети, затеяв игры. Цыганские мамаши сбились в кучки, о чем-то
болтая и наблюдая за детишками. Наряжены пестро, но не так по-деревенски,
как в голливудских версиях тридцатых и сороковых годов. Женщины были в
летних пестрых платьях, в брюках, а те, что помоложе, щеголяли в джинсах.
Выглядели ярко, полными жизни, но в чем-то опасными.
Молодой парень выскочил из микроавтобуса "Фольксваген" и принялся
жонглировать увеличенными копиями булав кегельбана. КАЖДОМУ НУЖНО ВО
ЧТО-НИБУДЬ ВЕРИТЬ - было начертано на его рубашке с короткими рукавами. -
И СЕЙЧАС Я ВЕРЮ, ЧТО ВЫПЬЮ ЕЩЕ ПИВА. Дети Фэйрвью побежали к нему, словно
притянутые магнитом, с радостными криками. Парень играл бицепсами, на
груди прыгал огромный крест. Мамаши Фэйрвью торопливо забирали своих
детишек и уводили их прочь. Другие матери оказались менее проворными.
Ребята постарше направились к цыганским детям, а те прервали свои игры и
наблюдали за их приближением. "Горожане", говорили их темные глаза. "Эти
городские дети повсюду, куда ни сунься. Мы знаем ваши глаза и прически,
знаем, как блестят на солнце скрепы-исправилки на ваших зубах. Мы не
знаем, где будем завтра, но знаем, где будете вы. И как вам не надоедают
одни и те же лица, одни и те же места? Наверное, потому вы так нас
ненавидите".
Билли, Хейди и Линда в тот день были (за два дня до того, как Халлек
убьет старую цыганку) всего лишь в четверти мили отсюда. Они расположились
пикником на полянке и ждали начала первого концерта духового оркестра в
нынешнем сезоне. Большинство народа оказалось здесь по той же причине, что
наверняка было известно цыганам.
Линда поднялась, отряхивая сзади свои джинсы "Ливайс", и направилась
к жонглирующему цыгану.
- Линда, вернись! - резко окликнула ее Хейди. Ее пальцы ощупывали
воротник свитера. Когда она бывала чем-то расстроена, это был ее обычный
жест. Халлек предполагал, что она сама не знает за собой такой привычки.
- Мам, ну почему? У них там представление, кажется.
- Потому что они цыгане, - сказала Хейди. - Держись от них подальше.
Они все жулики.
Линда посмотрела на мать, потом перевела взгляд на отца. Билли только
пожал плечами. На лице дочери он увидел разочарование, а Хейди все
теребила воротник свитера, явно чем-то недовольная.
Парень забросил свои булавы обратно в микроавтобус одну за другой.
Девушка неземной красоты начала бросать ему одну за другой пять индейских
дубинок. Парень принялся жонглировать ими, подбрасывая некоторые вверх
из-под мышки и крича при этом: "Хой!"
Пожилой человек в спецовке фирмы "Ошкош" и в клетчатой рубашке
раздавал какие-то рекламные листовки. Прекрасная женщина, бросившая
молодому жонглеру дубинки, выскочила из фургона с мольбертом. Установила
его, и Халлек подумал: "Сейчас выставит какие-нибудь пошлые морские
пейзажи, возможно, еще фотографии президента Кеннеди". Однако вместо
картин она установила на подставке мишень. Кто-то из