Оцените этот текст:

Стивен Кинг. Мертвая зона



---------------------------------------------------------------
Stephen King. The Dead Zone (1979)
---------------------------------------------------------------


ПРОЛОГ



КО ВРЕМЕНИ окончания колледжа Джон Смит начисто забыл о падении на
лед в тот злополучный январский день 1953 года. Откровенно говоря, он
забыл об этом еще в школе. А мать с отцом вообще ничего не знали.
Дети катались на расчищенном пятачке Круглого пруда в Дареме.
Мальчишки повзрослей гоняли шайбу старыми клюшками, обмотанными клейкой
лентой, воротами служили старые корзины из-под картофеля. Малыши, как
водится, вертелись тут же, коленки у них смешно вихляли. Все выпускали в
двадцатиградусный морозный воздух клубочки пара. У кромки расчищенного
льда горели, чадя, две автомобильные покрышки; неподалеку сидели кучкой
родители, наблюдавшие за детьми. До эпохи снегомобилей было еще далеко, и
люди зимой предпочитали размяться на свежем воздухе, а не возиться с
бензиновым мотором.
Джонни с коньками через плечо шел от своего дома, который стоял на
другой стороне Паунал-стрит. Для шестилетнего мальчика он катался совсем
неплохо. Не так хорошо, чтобы играть со старшими ребятами в хоккей, но все
же мог выписывать вензеля вокруг других малышей, а те только и делали, что
размахивали руками для равновесия или плюхались мягким местом на лед.
Он плавно заскользил по краю расчищенной площадки, мечтая прокатиться
задом наперед, как Тимми Бенедикс, и прислушиваясь к таинственному
потрескиванию и покряхтыванию льда под снегом, криками хоккеистов,
тарахтению цементовоза, направлявшегося через мост к зданию фирмы "Ю. С.
Джипсум" в Лисбон-Фолс, обрывками разговоров взрослых. Здорово жилось на
свете в тот холодный, ветреный зимний день. Все было хорошо, ничто не
тревожило, ничего не хотелось... разве что суметь прокатиться задом
наперед, как Тимми Бенедикс.
Он проехал мимо костра и увидел, как трое взрослых передавали друг
другу бутылку.
- Дайте и мне! - прокричал он Чаку Спайеру, одетому в просторную
короткую куртку и зеленые фланелевые штаны. Чак ухмыльнулся:
- А ну проваливай, малыш! Смотри, вон мамаша тебя зовет. Улыбаясь,
шестилетний Джонни покатил дальше. С той стороны, где расчищенный пятачок
примыкал к дороге, он увидел спускавшихся с откоса Тимми Бенедикса с
отцом, Тимми шел впереди.
- Тимми! - крикнул Джонни. - Смотри!
Он развернулся и неуклюже заскользил задом наперед. Джонни не
заметил, что едет в гущу хоккеистов.
- Эй, малыш! - крикнул кто-то. - С дороги!
Джонни не слышал. Он добился своего. Он катил задом наперед! Он
наконец уловил ритм движения. Просто надо научиться владеть своим телом.
Джонни восхищенно посмотрел вниз, он хотел проследить, как двигаются
ноги.
И не заметил, что мимо него пролетела старая, побитая, с
выщербленными краями шайба. Один из взрослых ребят, не очень-то хорошо
стоявший на коньках, стремительно летел за ней, ничего не видя перед
собой.
Чак Спайер понял, что столкновение неизбежно. Он вскочил и закричал:
- Джонни! Берегись!
Джон поднял голову - и в этот миг неуклюжий хоккеист со всей силой
врезался в Джона Смита на полном ходу.
Джонни взлетел на воздух, беспомощно раскинув руки. Через мгновение
он ударился головой о лед и провалился в черноту.
ЧЕРНОТА... ЧЕРНЫЙ ЛЕД... ЧЕРНОТА... ЧЕРНЫЙ ЛЕД... ЧЕРНОТА.. МРАК.
Потом ему сказали, что он потерял сознание. Он помнил только эту
странную навязчивую мысль и как, открыв глаза, увидел вокруг лица
испуганных хоккеистов, обеспокоенных взрослых, любопытных малышей.
Ухмылялся Тимми Бенедикс. Чак Спайер поддерживал Джонни. Черный лед.
Черный.
- Ну что? - спросил Чак. - Все в порядке, Джонни? Здорово он в тебя
врезался.
- Черный, - глухо произнес Джонни. - Черный лед. Больше не прыгай на
нем, Чак.
Чак испуганно обвел глазами столпившихся людей, затем перевел взгляд
на Джонни. Потрогал большую шишку, которая вырастала на лбу мальчика.
- Извини, - сказал неуклюжий игрок. - Я его даже не заметил. Малышам
нечего делать там, где играют в хоккей. Это - закон, - он неуверенно
оглянулся, ища поддержки.
- Джонни! - позвал Чак. Ему не понравились глаза мальчика. Они были
темные и отсутствующие, далекие и холодные. - Как ты себя чувствуешь?
- Больше не прыгай на нем, - сказал Джонни, не понимая, что говорит,
думая только про лед, черный лед. - Взрыв. Кислота.
- Может, отвести его к врачу? - спросил Чак Билла Гендрона. - Он
говорит невесть что.
- Подождем минутку, - предложил Билл. Они подождали. В голове у
Джонни в самом деле прояснилось.
- Все в порядке, - пробормотал он. - Дайте подняться. Тимми Бенедикс
все еще ухмылялся, вонючка. Джонни решил, что покажет еще Тимми. К концу
недели он будет выписывать Вензеля вокруг него... как обычно и задом
наперед.
- Давай-ка посиди немного у костра, - сказал Чак. - Здорово он в тебя
врезался.
Джонни подтащили к костру. Запах плавящейся резины был сильным и
едким, он вызывал легкую тошноту. Болела голова. Он чувствовал, что над
левым глазом образовался странный нарост. Шишка, казалось, выпирала на
целую милю.
- Ты хоть помнишь, кто ты или вообще что-нибудь? - Спросил Билл.
- Конечно. Конечно, помню. Все в порядке.
- Кто твои папа и мама?
- Герберт и Вера Смит. Билл и Чак переглянулись и пожали плечами.
- Кажется, с ним все в порядке, - сказал Чак и затем вновь, в третий
раз: - А он здорово в него врезался, правда? Бр-рр.
- Ох уж эти малыши, - сказал Билл, любовно посмотрев на Своих
восьмилетних девочек-близняшек, катавшихся рука об руку, и затем вновь на
Джонни. - Такой удар мог бы убить и взрослого.
- Только не негра, - сказал Чак, и они оба рассмеялись. Бутылка
"Бушмилла" вновь пошла по кругу.
Через десять минут Джонни был уже снова на льду, головная боль
затихала, синяя шишка маячила над глазом, как причудливое клеймо. Джонни
вернулся домой к обеду, он совсем забыл, что упал, затем потерял сознание,
и радовался тому, что научился кататься задом наперед.
- Боже милостивый! - воскликнула Вера, увидев его. - Как это тебя
угораздило?
- Упал, - ответил он и принялся уплетать консервированный суп.
- Ты хорошо себя чувствуешь, Джон? - спросила мать, дотронувшись до
его лба.
- Конечно, мам. - Так оно и было, если не считать кошмарных снов и
появлявшейся временами сонливости в те часы, когда раньше ему совсем не
хотелось спать. Он чувствовал себя хорошо.
Однажды утром в середине февраля Чак Спайер обнаружил, что сел
аккумулятор у его старенького "де сото" сорок восьмого года выпуска. Чак
решил подзарядить его от грузовичка. Когда он присоединял провод ко второй
клемме аккумулятора, тот взорвался, брызнув осколками и кислотой прямо ему
в лицо. Он потерял глаз. Слава богу, что не оба, сказала Вера. Джонни
очень переживал, и спустя неделю они с отцом пошли навестить Чака в
льюистонскую клинику. Вид Чака на больничной койке, где он казался
каким-то потерянным и маленьким, потряс Джонни - в ту ночь ему снилось,
что это он, Джонни, лежит там.
В последующие годы у него иногда появлялись предчувствия - он знал,
например, какая пластинка зазвучит по радио еще до того, как диск-жокей
проигрывал ее, - но он никогда не связывал их с падением на лед. К тому
времени он совсем забыл о нем.
Да и предчувствия не были столь уж необычными и не часто тревожили
Джонни. До вечера на сельской ярмарке и истории с маской ничего особенного
не произошло. А потом вдруг несчастный случай.
Позднее Джонни часто думал об этом.
Выигрыш на "Колесе удачи" выпал перед вторым несчастным случаем.
Как тревожное предостережение из детства.

Стояло лето 1955 года; под палящим солнцем по Небраске и Айове кружил
коммивояжер. Он сидел за рулем "меркюри" выпуска тысяча девятьсот
пятьдесят третьего года, на спидометре было уже свыше семидесяти тысяч
миль. Клапаны "мерка" начинали заметно стучать. Это был крупный молодой
человек, эдакий рубаха-парень со Среднего Запада; летом 1955-го, через
какихнибудь четыре месяца после того, как Грег Стилсон прогорел на
малярном бизнесе, ему исполнилось только двадцать два года.
Багажник и заднее сиденье машины были забиты картонными коробками с
книгами. В основном библии. Разного формата и толщины. Самой ходовой была
"Библия Американского Праведного Пути", по доллару шестьдесят девять
центов за штуку, с переплетом на авиационном клее, снабженная шестнадцатью
цветными иллюстрациями и гарантией не рассыпаться по крайней мере десять
месяцев; еще дешевле - шестьдесят пять центов - стоил "Новый Завет
Американского Праведного Пути", тоже карманное издание, но без цветных
иллюстраций, зато со словами Господа Нашего Иисуса Христа, набранными
красным шрифтом; а для толстосумов имелось "Слово Божие Американского
Праведного Пути", роскошная книга за девятнадцать долларов девяносто пять
центов, с обложкой под белую кожу - на ней было оставлено место для имени
владельца, которое надлежало вывести золотом; книгу украшали двадцать
четыре цветных иллюстрации, а в середине располагались чистые листы, куда
можно было записывать дни рождений, даты свадеб и похорон. Это
великолепное "Слово Божие" могло протянуть целых два года. Была там также
коробка с книжками в мягких обложках под названием "Праведный Путь в
Америке: коммунистическо-еврейский заговор против наших Соединенных
Штатов".
Эта книжка, напечатанная на дешевой макулатурной бумаге, шла у Грега
лучше, чем другие библии, вместе взятые. Там рассказывалось в подробностях
о том, как Ротшильды, Рузвельты и Гринблатты прибирают к рукам
американскую экономику и американское правительство.
В Вашингтоне помнили времена Маккарти; на Среднем Западе звезда Джо
Маккарти еще не закатилась, и Маргарет Чейз Смит из штата Мэн за ее
нашумевшую Декларацию совести называли не иначе как "эта стерва". Не
считая книг о коммунизме, сельские клиенты Грега Стилсона питали
нездоровый интерес к литературе, в которой говорилось о том, что евреи
правят миром.
Грег завернул на пыльную подъездную аллею, ведущую к фермерскому
дому, что стоял в двадцати милях к западу от Эймса, штат Айова. Дом
казался заброшенным и нежилым - шторы опущены, двери коровника на запоре,
не поймешь, есть ли кто дома или нет, но с фермерами всегда так: сам не
попробуешь - не узнаешь.
Этот девиз хорошо служил Грегу Стилсону уже около двух лет, с тех пор
как они с матушкой переехали из Оклахомы в Омаху. На окраске домов не
разбогатеешь, но ему хоть ненадолго нужно было избавиться от привкуса
Иисуса во рту, да простится это маленькое святотатство. Теперь же он снова
занялся своим делом - только на сей раз не как проповедник или борец за
религиозные возрождение; он с облегчением оставил прежний чудотворный
бизнес.
Грег открыл дверцу машины и только ступил в пыль подъездной дорожки,
как из-за коровника показался большой злющий пес с прижатыми ушами. Он
остервенело залаял.
- Привет, песик, - произнес Грег низким, приятным, но
многозначительным голосом - в свои двадцать два года он уже обладал опытом
оратора и умел завораживать аудиторию.
"Песик" не откликнулся на дружеское приветствие. Он приближался,
большой и злющий, явно рассчитывая полакомиться на завтрак коммивояжером.
Грег забрался обратно в машину, хлопнул дверцей и дважды просигналил. По
его лицу бежал пот, на белом льняном пиджаке образовались под мышками
темно-серые полукруглые пятна, на спине они растеклись ветвистым деревом.
Грег просигналил снова, но никто не отозвался. Дуболомы наверняка
погрузились в свой "интернашнл харвестер" или "студебеккер" и укатили в
город.
Грег улыбнулся.
Вместо того чтобы включить заднюю скорость и выехать из подъездной
аллеи, он пошарил сзади рукой и достал опрыскиватель - только заряженный
не дезинсектицидом, а аммиаком.
Оттянув поршень, Грег довольно улыбнулся и вышел из машины. Пес,
который было присел на задние лапы, тут же вскочил и стал, рыча,
приближаться. Грег все улыбался.
- Ну-ну, песик, - произнес он тем же приятным, многозначительным
голосом. - Давай иди-ка сюда. Иди-ка и получи свое.
Он ненавидел этих мерзких фермерских псов, которые вели себя на
крохотном пятачке у входа в дом подобно заносчивым самодержцам; к тому же
по собаке можно судить и о хозяевах.
- Чертова деревенщина, - произнес он еле слышно. Улыбка не сходила с
его лица. - Ну иди-ка сюда, собачка.
Пес приблизился. Задние лапы напряглись перед прыжком. В хлеву мычала
корова, ветер нежно шелестел листьями кукурузы. Когда собака прыгнула,
улыбка Грега сменилась жесткой и злобной ухмылкой. Он надавил на поршень и
плеснул струйкой жгучего аммиака прямо псу в глаза.
Злобный собачий лай сменился коротким, мучительным визгом, который
перешел, по мере того как аммиак разъедал глаза, в истошный вой. Пес
поджал хвост, из сторожевой собаки он превратился и поверженную дворняжку.
Лицо Грега Стилсона потемнело. Глаза сузились до неприятных щелочек.
Он подскочил и резко ударил собаку в бок ногой, обутой в ботинок с
дырочками на носке. Пес визгливо, протяжно завыл и подписал себе приговор
- от боли и страха он вступил в бой со своим мучителем, вместо того чтобы
убраться к коровнику.
С рычанием он слепо рванулся вперед, вцепился в брюки Грега и порвал
правую штанину.
- Сучье вымя! - Грег задохнулся от ярости и снова пнул пса, на сей
раз так сильно, что тот покатился в пыль. Со злобным криком Грег опять
подскочил к собаке, нанес удар, затем еще. И только сейчас, когда ребро
было сломано, а другое вывихнуто, пес, у которого слезились глаза, почуял
всю опасность, грозящую ему от этого идиота, но было уже поздно.
Грег Стилсон, задыхаясь и крича, мокрый от пота, гнал пса через весь
пыльный двор и бил до тех пор, пока тот не заскулил, едва волочась в пыли.
Пес истекал кровью. Он умирал.
- Нечего было кусаться, - шипел Грег. - Слышишь? Слышишь меня? Нечего
было кусаться, дерьмо ползучее. Мне никто не смеет мешать. Слышишь? Никто.
Он нанес еще один удар окровавленным носком ботинка, но обессилевшая
собака лишь с бульканьем захрипела в ответ. Никакой радости Грег не
чувствовал. Голова у него болела. Это все солнце. Гнаться за псом под
палящим солнцем. Хорошо еще, что не потерял сознания.
Грег тяжело дышал, он на секунду закрыл глаза, пот подобно слезам
катился по лицу, его капли жемчужинами блестели в ежике волос. Избитый пес
умирал у его ног. Под опущенными веками Грега в темноте плыли
пульсировавшие вместе с ударами сердца цветные точечки света. Болела
голова.
Иногда Грег спрашивал себя, не рехнулся ли он. Как сейчас, например.
Ведь он хотел лишь пустить в пса струю аммиака из опрыскивателя, загнать
его в коровник и оставить свою визитку в щели входной двери. А теперь что?
Противно смотреть на это месиво. Пожалуй, неразумно оставлять свою
визитную карточку, не так ли?
Он открыл глаза. Пес лежал у его ног, задыхаясь, из носа капала
кровь. Грег Стилсон посмотрел на собаку, она униженно лизнула ему ботинок,
как бы признавая себя побежденной.
- Нечего было рвать брюки, - сказал он псу. - Я отдал за них целых
пять долларов, дерьмо ты собачье.
Самое время убраться. Ничего хорошего не выйдет, когда Клем
Кадидлмужлан с женой и шестерыми детишками вернется из города на своем
"студебеккере", увидит умирающего пса и стоящего над ним
разбойника-коммивояжера. Эдак он потеряет работу. "Компания Американского
Праведного Пути" не держит агентов, которые убивают собак, принадлежащих
христианам.
С нервным смешком Грег вернулся к своему "меркюри", сел в машину и
быстро, задним ходом, выехал из подъездной аллеи. Он свернул на
проселочную дорогу, которая, подобно струне, протянулась через кукурузное
поле, и вот уже мчал по ней со скоростью шестьдесят пять миль, оставляя за
собой шлейф пыли длиной мили в две.
Это уж точно - работу он терять не хотел. Пока во всяком случае.
Зарабатывал он неплохо - помимо уловок, известных "Компании Американского
Праведного Пути", Грег использовал несколько изобретенных им самим
ухищрений, о которых ей было неведомо. Да, сейчас он неплохо зарабатывал.
Кроме того, разъезжая, он встречал людей... девочек. Жизнь была прекрасна,
однако...
Однако этого ему было мало.
Он продолжал путь. Голова раскалывалась. Да, этого ему было мало. Он
чувствовал, что его ожидает нечто большее, чем мотание по Среднему Западу,
торговля библиями и подделка счетов ради двух лишних долларов в день. Он
чувствовал, что его ожидает. Величие.
Да, именно так, определенно так. Несколько недель назад он уволок
какую-то девицу на сеновал, ее родители уехали в Давенпорт, набив машину
цыплятами для продажи, она сначала спросила, не хочет ли он лимонада, а
там пошло-поехало, и после того, как это произошло, она сказала, что в
любви он похож на зануду проповедника, и тут он непонятно почему дал ей
пощечину.
Нет, не совсем так.
На самом деле он ударил ее раза три или четыре. Пока она не заплакала
и не стала звать на помощь, тут он остановился и с трудом - пришлось
пустить в ход все свои чары - утихомирил ее. Тогда у него тоже разболелась
голова, пульсирующие яркие точки мчались и сталкивались перед глазами, он
пытался убедить себя, что всему виной жара, убийственная жара на сеновале,
однако не только она одна вызывала головную боль. В нем поднялась та же
самая смутная злоба, что и во дворе перед домом, когда собака разорвала
ему брюки, - какая-то темная и безумная.
- Я не псих, - громко произнес Грег. Он быстро опустил боковое
стекло, в машину ворвался летний зной вместе с запахом пыли, кукурузы и
навоза. Он включил радио и поймал песню в исполнении Пэтти Пейдж. Головная
боль немного отпустила.
Главное - держать себя в руках и не подмочить репутацию. Если
следовать этому, ты неуязвим. И в том и в другом он начинал преуспевать.
Теперь во сне ему все реже являлся отец, который стоял над ним в шляпе,
сдвинутой на затылок, и орал: "Ты же дерьмо, сопляк! Ты же сущее дерьмо!"
Этот сон снился ему реже и реже, потому что все изменилось. Он уже не
тот низкорослый сопляк. Конечно, в детстве он много болел, был тщедушным,
но быстро выправился и теперь заботился о матери.
Правда, отца уже не было. Он не мог этого знать. Но и Грег не мог
затолкнуть слова отца обратно ему в глотку, потому что отец погиб при
взрыве на нефтяной платформе; он был мертв, и Грег хотел бы разок, ну хотя
бы разок выкопать папашу из могилы и крикнуть в разложившееся лицо: "Ты
ошибся, папаша, ты ошибся насчет меня!" - и затем дать ему хорошего пинка,
такого же, как тот... Как тот, что дал псу.
Головная боль возобновилась, но уже с меньшей силой.
- Я не псих, - произнес он снова, теперь музыка перекрывала его
голос. Мать часто говорила Грегу, что его ждет нечто большое, нечто
великое, и он верил этому. Главное - не срываться и не допускать таких
промахов, как пощечины, которые он влепил девчонке, или убийство собаки, и
оставаться чистеньким.
Какое бы величие ни ожидало Грега, он узнает о его приходе. В этом он
был совершенно уверен.
Грег вновь подумал о собаке, на этот раз при воспоминании о ней
улыбка едва коснулась его губ, холодная, равнодушная.
Грега ожидало величие. Оно, правда, могло наступить еще не скоро -
Грег был молод, ну что ж, ничего плохого, если тебе не так много лет, если
ты понимаешь, что не все сразу получается. Но когда веришь, желаемое в
конце концов сбывается. А он верил.
И да поможет бог и сынок его Иисус тому, кто посмеет стать на пути
Грега.
Стилсон высунул загорелый локоть из окна машины и начал насвистывать
мелодию песни, звучавшей по радио. Он нажал на акселератор, разогнал
старый "меркюри" до семидесяти миль в час и покатил по прямой дороге среди
ферм штата Айова навстречу будущему, какое бы оно ни было.




Часть первая. КОЛЕСО УДАЧИ



ОТ ТОГО вечера у Сары осталось два воспоминания везение Джонни у
Колеса удачи и маска. Но шли годы, и в памяти, когда она заставляла себя
думать о том ужасном вечере, всплывала лишь маска
Он жил в многоквартирном доме в Кливс Милс. Без четверти восемь,
оставив машину за углом, Сара позвонила в парадную дверь. Сегодня они
поедут на ее машине, Джонни отвез свою в гараж Тиббетса в Хемпдене - в
колесе заел подшипник или что-то в этом роде. "Работы на 10 долларов",
сказал Джонни по телефону и засмеялся таким знакомым смехом. Сара была бы
уже в слезах, если бы дело касалось ее машины - ее кошелька.
Она пришла через вестибюль к лестнице, миновала доску объявлений.
Обычно доска была утыкана записками с предложениями купить мотоциклы,
стереосистемы, воспользоваться услугами машинисток, а также присоединиться
к уезжающим в Канзас, Калифорнию или Флориду, чтобы попеременно вести
машину и платить за часть бензина. Но сегодня почти всю доску объявлений
занимал большой плакат, изображавший сжатый кулак на тревожно-красном
фоне, который напоминал пламя. На плакат крупными буквами было написано:
"ЗАБАСТОВКА!" Стоял конец октября 1970 года.
Джонни жил на втором этаже, в квартире с окнами на улицу - мой
пентхаус, говорил он. Там он мог стоять в смокинге, как Рамон Новарро, с
пузатым бокалом в руке, полным сока или воды, и лицезреть большое бьющееся
сердце Кливс Милс: его толпу, которая валила из кинотеатра, снующие такси,
неоновые вывески.
По существу, Кливс Милс состоял из главной улицы со светофором на
перекрестке (после шести часов вечера он превращался в мигалку), двух
десятков магазинов и небольшой фабрики по производству мокасин. Как и
большинство городков, окружавших Ороно, где находился университет штата
Мэн, Кливс Милс жил в основном за счет студентов, обеспечивая их всем
необходимым - пивом, вином, бензином, рок-н-роллом, полуфабрикатами,
наркотиками, бакалейными товарами, жильем, фильмами. Кинотеатр назывался
"Тень". Когда шли занятия, в нем показывали некоммерческие фильмы и
ностальгические боевики 40-х годов. В летнее время беспрерывно крутили
"вестерны" с Клинтом Иствудом в главной роли.
Джонни и Сара год назад окончили университет, и оба преподавали в
средней школе в Кливс Милс, которая в числе немногих еще не вошла в
окружную общеобразовательную систему. Университетская профессура и
администрация, а также студенты снимали в Кливсе жилье, так что деньги в
городской казне не переводились. Средняя школа была оборудована по
последнему слову техники. Обыватели могли зудеть по поводу университетской
публики с ее заумными разговорами и антивоенными маршами, не говоря уже о
ее вмешательстве в городские дела, но они не имели ничего против долларов,
которые капали в их карманы в виде налогов на элегантные профессорские
особняки и многоквартирные дома, - они располагались в районе, который
студенты окрестили Никчемной Землей, или Дурацкой Аллеей.
Сара постучала, и Джонни каким-то странно приглушенным голосом
крикнул:
- Открыто, Сара!
Слегка нахмурившись, она толкнула дверь. В квартире Джонни было
совершенно темно, если не считать мелькающего желтого света от мигалки с
улицы. Вместо мебели горбились темные тени.
- Джонни?..
Решив, что перегорели пробки, она неуверенно шагнула вперед - и тут
на нее из темноты надвинулось лицо, ужасное лицо, какое можно было увидеть
только в кошмарном сне. Оно светилось неземным, могильным зеленым светом.
Один глаз был широко раскрыт и смотрел на нее как-то затравленно. Другой
злобно уставился сквозь щелочку век. Левая половина лица - та, что с
открытым глазом, была нормальная. Зато правая, казалось, принадлежала
чудовищу: нечеловечески перекошенная - толстые губы растянуты, кривые зубы
оскалены и блестят в темноте.
Сара приглушенно вскрикнула и отшатнулась. Вдруг зажегся свет, и
вместо какого-то темного подвала она вновь оказалась в комнате Джонни: на
стене - фотомонтаж - Никсон торгует подержанными автомобилями, на полу -
плетеный ковер, сделанный матерью Джонни, повсюду винные бутылки вместо
подсвечников. Лицо перестало светиться, и она поняла, что это была всего
лишь маска, которую продают в дешевых магазинах ко Дню всех святых.
Голубой глаз Джонни моргал в пустой глазнице.
Джонни сорвал маску, и вот он перед ней - в выцветших джинсах и
коричневом свитере, с неотразимой улыбкой на лице.
- С праздником, Сара, - сказал он.
Сердце ее продолжало стучать. Он действительно напугал ее.
- Очень забавно, - сказала она и повернулась, собираясь уйти. Ей
совсем не нравилось, когда ее так пугали. Он перехватил Сару уже в дверях:
- Эй... Я свалял дурака.
- Еще бы. - Она смотрела на него холодно, по крайней мере пыталась
так смотреть. Гнев уже проходил. На Джонни просто нельзя было долго
сердиться. Любила она его или нет - на этот вопрос у нее еще не было
ответа, - но долго дуться на него или таить обиду она была не в состоянии.
Разве можно злиться на Джонни, подумала Сара, и эта мысль показалась такой
нелепой, что она невольно улыбнулась.
- Ну вот, так-то лучше. А я уж думал, что ты, парень, хочешь меня
бросить.
- Я не парень.
Он окинул ее взглядом:
- Это я заметил.
На ней была мохнатая меховая шуба - искусственный енот или что-то
столь же недорогое, - бесхитростность, с какой он выдал свое желание,
снова вызвала у нее улыбку:
- В этой шкуре и не различишь.
- Я-то различу, - сказал Джонни. Он обнял ее и поцеловал. Она не
хотела отвечать на его поцелуй, но, конечно же, ответила.
- Прости, что напугал тебя, - сказал он и потерся носом о ее нос,
потом разомкнул объятья. Он поднял маску вверх. - А я думал, она тебе
понравится. Хочу ее надеть в пятницу на уроке.
- Но, Джонни, это же сорвет дисциплину.
- Как-нибудь обойдется, - сказал он с усмешкой. И, черт возьми, у
него наверняка бы обошлось.
Сара приходила в школу каждый день в больших очках, словно сельская
учительница, волосы стянуты в пучок такой тугой, что, казалось, она
вот-вот закричит от боли. Сара носила юбки чуть выше колен, хотя у
большинства девчонок они едва прикрывали трусики (а ноги у меня все равно
лучше, со злорадством думала Сара). Она рассаживала учеников в алфавитном
порядке, что, по закону средних чисел, должно было вроде удерживать
шалунов на расстоянии друг от друга, и решительно отсылала провинившихся к
заместителю директора, руководствуясь при этом соображением, что тот - в
отличие от нее - получает дополнительные пятьсот долларов в год за
выполняемую им роль экзекутора. И все равно школа была для нее постоянной
борьбой с дьяволом, преследующим всякого начинающего учителя, - с
Беспорядком. Особенно раздражало Сару постоянное присутствие своего рода
негласного суда присяжных - общественного мнения учеников, - который
оценивал каждого нового учителя, и вынесенный вердикт был не в ее пользу.
Джонни, по крайней мере внешне, вовсе не соответствовал представлению
о том, каким должен быть хороший учитель. Он слонялся из класса в класс,
витая в каких-то сладких грезах, и частенько опаздывал на урок,
заболтавшись с кем-нибудь на переменке. Он разрешал детям сидеть там, где
им захочется, и они каждый день меняли места, причем классные драчуны
неизбежно оказывались в задних рядах. При таком условии Сара не смогла бы
запомнить их имен до марта, а Джонни уже знал всех учеников как свои пять
пальцев.
Он был высокого роста и немного сутулился, за что дети прозвали его
Франкенштейном. Правда, Джонни был скорее этим доволен, чем раздосадован.
У него на уроках царили тишина и спокойствие, прогульщиков было мало (у
Сары ученики постоянно сбегали), и тот же суд присяжных относился к нему
благосклонно. Он был из тех учителей, которым через пятьдесят лет
посвящают школьные ежегодники. У Сары так не получалось. И она часто
выходила из себя, не понимая почему.
- Хочешь пива на дорогу? Или стакан вина?
- Нет. Надеюсь, ты при деньгах, - сказала она, беря его под руку и
решив больше не сердиться. - Я ведь меньше трех сосисок не съедаю.
Особенно на последней ярмарке в году.
Они собирались в Эсти, расположенный в двадцати милях к северу от
Кливс Милс; единственной претензией этого городка на сомнительную славу
было проведение САМОЙ ПОСЛЕДНЕЙ СЕЛЬСКОХОЗЯЙСТВЕННОЙ ЯРМАРКИ В НОВОЙ
АНГЛИИ. Ярмарка закрывалась в пятницу вечером, в канун Дня всех святых.
- Если учесть, что ярмарка у нас в пятницу, с деньгами неплохо. У
меня восемь долларов.
- Мать честная! - Сара закатила глаза. - Я всегда знала, что, если
буду ангелом, небо пошлет мне в один прекрасный день папулю-толстосума.
- Мы, сутенеры, делаем ба-а-а-льшие деньги, крошка. Сейчас возьму
пальто, и едем.
Сара смотрела на него с отчаянной нежностью, и внутренний голос,
который звучал все чаще и чаще - когда она стояла под душем, читала,
готовилась к урокам или стряпала одинокий ужин, - заговорил вновь, словно
и одной из полуминутных рекламой по телевизору: он очень и очень приятный
человек, с ним легко, он внятный, никогда не наставит тебя плакать. Но
разве это любовь? То есть достаточно ли всего этого для любви? Даже когда
ты училась кататься на двухколесном велосипеде, ты не раз падала и сбивала
себе коленки. Даром ничего не дается. А тут тем более.
- Я в туалет, - сказал он.
- Давай. - Она слегка улыбнулась. Джонни был из тех, кто почему-то
неизменно ставит всех в известность о своих естественных надобностях.
Она подошла к окну и выглянула на Главную улицу. На площадку для
стоянки автомашин, рядом с пиццерией О'Майка, высыпали ребятишки.
Неожиданно ей захотелось побегать с ними, превратиться в маленькую
девочку, оставить асе свои заботы позади или - перебросить в будущее.
Она отвернулась от окна и подошла к софе, на которую Джонни положил
маску.
- С праздником, - фыркнула она.
- Что? - откликнулся Джонни.
- Если ты сейчас не выйдешь, я еду без тебя.
- Выхожу.
- Отлично!
Она провела пальцем по маске с лицом Джекиля и Хайда, Левая сторона
от доброго доктора Джекиля, правая, звероподобная, - от Хайда. "Что с нами
будет ко Дню благодарения? - подумала она. - А к рождеству?"
От этой мысли по телу пробежал нервный озноб.
Он ей нравился. Он был совершенно нормальный, приятный мужчина.
Она вновь взглянула на маску: мерзкий Хайд, подобно раковой опухоли,
вырастал из лица Джекиля. Маска была покрыта люминесцентной краской,
поэтому она и светилась в темноте.
А что такое нормальный? Никто. Ничто. Пожалуй, нет. Будь он
нормальный, разве ему пришло бы в голову надеть нечто подобное в классе и
думать при этом, что дисциплина не пострадает?
И как могли дети называть его Франкенштейном и все-таки любить и
уважать? И это нормально?
Сквозь занавес из бус, отделявший туалет и спальню от гостиной,
проскользнул Джонни.
ЕСЛИ ОН ЗАХОЧЕТ, ЧТОБЫ Я ОСТАЛАСЬ У НЕГО НА НОЧЬ, Я, ПОЖАЛУЙ, НЕ БУДУ
ПРОТИВ.
От этой мысли стало тепло, как бывает, когда возвращаешься домой
после долгого отсутствия.
- Ты что улыбаешься?
- Да так, - сказала она, бросая маску.
- Ну а все-таки. Что-нибудь приятное? Вспомнила, как нюхала кокаин,
дружище?
- Джонни, - сказала она, положив руку ему на грудь и вставая на
цыпочки, чтобы поцеловать его, - не обо всем надо говорить вслух. Пошли.

Они задержались в вестибюле, пока он застегивал свою джинсовую
куртку, и взгляд ее опять невольно остановился на плакате "ЗАБАСТОВКА!" -
со сжатым кулаком на пылающем фоне.
- В этом году будет новая студенческая забастовка, - проследив за ее
взглядом, сказал он.
- Против войны?
- На сей раз не только. Вьетнам, призыв резервистов и волнения в
Кентском университете взбудоражили студентов. Думаю, что никогда еще в
аудиториях не сидело так мало хрюкал.
- Это ты о ком?
- Да об отличниках, которым наплевать на наше общество, лишь бы оно
обеспечило им потом оклад в десять тысяч долларов. Хрюкале наплевать на
все, кроме своей шкуры. Но теперь другие времена. Большинство из них
проснулись. Грядут большие перемены.
- И это для тебя важно? Даже когда университет уже позади? Он
подобрался:
- Мадам, я же из Мэнского университета. Смит, выпуск семидесятого! Мы
высоко держим марку старого доброго Мэна. Она улыбнулась:
- Ладно, поехали. Я хочу прокатиться на карусели, пока ее не закрыли.
- Прекрасно, - сказал он, беря ее за руку. - За углом моего дома
случайно оказалась твоя машина.
- И есть восемь долларов. Нас ждет блестящий вечер. Вечер был
облачный, но не дождливый, для позднего октября достаточно теплый. Наверху
серп луны пытался пробиться сквозь завесу облаков. Джонни обхватил ее
рукой, она прижалась к нему.
- Знаешь, Сара, я о тебе все время думаю, - сказал он почти небрежно,
но только почти. Сердце у нее слегка замерло, а затем бешено застучало.
- Правда?
Они обогнули угол, и Джонни открыл ей дверцу. Обойдя машину, он сел
за руль.
- Тебе холодно?
- Нет, - ответила она. - Вечер очень теплый.
- Да, - согласился он, отъезжая. Она вновь мысленно вернулась к
нелепой маске. Половина доктора Джекиля с голубым глазом Джонни в пустой
глазнице, расширенной от удивления, - СЛУШАЙТЕ, Я ВЧЕРА ИЗОБРЕЛ НОВЫЙ
КОКТЕЙЛЬ, НО ЕДВА ЛИ ЕГО БУДУТ ПОДАВАТЬ В БАРАХ, - с этой половиной лица
было все в порядке, потому что за ней проглядывала частица самого Джонни.
Ее испугала другая половина - Хайда. За ней мог скрываться кто угодно,
потому что тот глаз превратился в щелку.
Но когда они приехали на ярмарку в Эсти, где в темноте на центральной
аллее мигали голые лампочки, а длинные неоновые спицы чертова колеса
мелькали вверх-вниз, она уже забыла о маске. Он был рядом, их ждал
приятный вечер.

Они пошли по центральной аллее, держась за руки, почти не
разговаривая, и Сара поймала себя на том, что вспоминает ярмарки своего
детства. Она было родом из Саут-Париса, городка, производившего целлюлозу,
в западной части штата Мэн, а большая ярмарка обычно проходила во
Фрайберге. Джонни, выросший в Паунале, наверное, посещал ярмарку в
Топсеме. По сути, все ярмарки в таких городках походили одна на другую и с
годами почти не менялись. Паркуешь машину на грязной стоянке, платишь при
входе два доллара, и едва оказываешься на ярмарке, как чувствуешь запах
горячих сосисок, жареного перца и лука, бекона, леденцов, опилок и
сладковатый аромат конского навоза. Слышишь лязг русской горки для
малышей, которую называют "полевая мышь". Слышишь хлопанье ружей в тире,
металлический рев репродукторов, которые выкликают номера для игроков в
бинго; репродукторы развешаны вокруг большого тента, заполненного длинными
столами и складными стульями из местного похоронного бюро. Рок-н-ролл по
громкости спорит с ревом органа. Доносится нескончаемый крик зазывал - два
выстрела за два десятицентовика, и ты получаешь набитую опилками собачку
для своего ребеночка. Эй-эй-как-вас-там, стреляйте, пока не выиграете.
Ничего не изменилось. Ты снова ребенок, жаждущий, чтобы тебя облапошили.
- Смотри! - остановила она его. - Карусель! Карусель!
- Конечно, - успокоил ее Джонни. Он протянул женщине в кассовой будке
долларовую бумажку, та сунула ему два красных билета и две десятицентовые
монетки, не поднимая глаз от журнала "Фотоплей".
- Что значит "конечно"? Почему ты так со мной разговариваешь?
Он пожал плечами. Лицо его выражало полную невинность.
- Речь не о том, что ты, Джон Смит, сказал. Важно, как ты это сказал.
Карусель остановилась. Люди слезали и проходили мимо - в основном
подростки в голубых армейских рубашках из плотной хлопчатобумажной ткани
или расстегнутых куртках. Джонни провел ее по деревянному помосту и подал
билеты служителю, у которого был вид самого скучающего создания во
вселенной.
- Эко диво, - сказал Джонни, когда тот усадил их в маленькие круглые
скорлупки и закрепил страхующую перекладину. - Просто эти кабинки
вращаются по замкнутому кольцу, так?
- Так.
- А эти замкнутые кольца уложены на большой круглой тарелке, которая
сама вращается, так?
- Так.
- И когда карусель разгоняется, кабина, где мы сидим, вертится по
своей маленькой орбите и может развить такую скорость, которая ненамного
меньше, чем у космонавтов при взлете с мыса Кеннеди. Я знал одного
парня... - Джонни с серьезным видом наклонился к ней.
- Ну да, очередная твоя сказка, - неуверенно сказала Сара.
- Когда этому парнишке было пять лет, он упал со ступенек и заработал
маленькую, с волосок, трещинку в шейном позвонке. А десять лет спустя он
разогнался на карусели в Топсеме на ярмарке... и... - Он передернул
плечами и похлопал ее сочувственно по руке... - Но с тобой, очевидно,
будет все в порядке, Сара.
- Ой... Я хочу с о й т и...
А карусель несла их все быстрее, превращая ярмарку и центральную
аллею в наклонное смазанное пятно из огней и лиц. Сара вскрикивала,
смеялась, затем начала колотить его.
- Трещинка с волосок! - кричала она ему. - Я покажу тебе трещинку,
когда мы слезем, врун несчастный!
- Как, уже чувствуешь что-нибудь в шейном позвонке? - вкрадчиво
спросил он.
- Врун!
Они кружились все быстрей и быстрей, и когда пролетали мимо служителя
- в десятый? пятнадцатый раз? - Джонни наклонился и поцеловал ее, а
кабинка со свистом вращалась по своей орбите, их губы сливались во что-то
горячее, волнующее и родное. Затем круг замедлил движение, кабина как бы
нехотя сделала еще один оборот и, наконец, покачиваясь и подергиваясь,
остановилась.
Они вылезли, и Сара обхватила его шею.
- Трещинка с волосок, балда ты! - прошептала она. Мимо них проходила
тучная дама в голубых брюках и дешевых кожаных туфлях, похожих на тапочки.
Джонни обратился к ней, показывая большим пальцем на Сару:
- Эта девочка пристает ко мне, мадам. Если увидите полицейского,
скажите ему.
- Вы, молодые люди, считаете себя слишком умными, - презрительно
сказала тучная дама. Она заковыляла по направлению к тенту для игры в
бинго, еще крепче зажав под мышкой сумочку. Сара прыснула.
- Ты невозможен.
- Я плохо кончу, - согласился Джон. - Моя мама всегда говорила.
Они снова пошли бок о бок по центральной аллее в ожидании, когда мир
перестанет качаться у них перед глазами и под ногами.
- Она очень религиозна, твоя мама? - спросила Сара.
- Она баптистка до мозга костей, - ответил Джонни. - Но она ничего.
Ее не заносит. Когда я дома, она не может удержаться и вечно подсовывает
мне брошюрки, но тут уж ничего не попишешь. Мы с отцом смирились. Я
пытался было затевать с ней разговоры - скажем, спрашивал, с кем, черт
подери, мог Каин сожительствовать в земле Нод, если его папаша и мамаша
были первыми людьми на Земле, ну и всякое такое, но потом решил, что это,
в общем-то, гадко, и бросил. Два года назад мне казалось - Юджин Маккарти
спасет мир... что до баптистов, то они по крайней мере не выставляют
Иисуса кандидатом в президенты.
- А отец твой не религиозен? Джонни рассмеялся.
- Не знаю. Во всяком случае, не баптист. - На мгновение задумаются и
добавил: - Он плотник, - будто это все объясняло. Сара улыбнулась.
- Что подумала бы твоя мать, если бы узнала, что ты встречаешься с
пропащей католичкой?
- Попросись ко мне в помощники, отпарировал Джонни, - чтобы она могла
всучить тебе несколько брошюр.
Сара остановилась, продолжая держать его под руку.
- Ты хочешь пригласить меня к себе домой? - спросила она, глядя ему в
глаза.
Добродушное лицо Джонни посерьезнело.
- Да, - сказал он. - Я хочу, чтобы ты познакомилась с ними... и
наоборот.
- Почему?
- А ты не знаешь? - мягко произнес он, и вдруг у нее перехватило
горло и застучало в висках, и слезы уже готовы были навернуться на глаза.
Она сильно сжала его руку.
- Джонни, ты мне нравишься, ты знаешь это?
- Ты мне нравишься еще больше, - серьезно сказал он.
- Покатай меня на чертовом колесе, - вдруг потребовала она с улыбкой.
Больше никаких разговоров на эту тему. Сначала надо все обдумать,
попытаться заглянуть в будущее. - Я хочу взлететь наверх, откуда мы все
увидим.
- Можно тебя поцеловать наверху?
- Дважды, если успеешь.
Она привела его к билетной кассе, где он оставил еще одну долларовую
бумажку. Покупая билеты, он рассказывал:
- Когда я учился в школе, я знал парня, служившего на подобной
ярмарке, так он рассказывал, что работяги, собирающие эти колеса, обычно в
стельку пьяные и забывают завинтить...
- Иди к черту, - беззаботно сказала она. - Никто не живет вечно.
- Но все стремятся к этому, ты разве не замечала? - сказал он,
усаживаясь следом за ней в качающуюся гондолу.
Наверху он поцеловал ее несколько раз, октябрьский ветер ерошил
волосы, и ярмарочные аллеи раскидывались внизу, подобно светящемуся в
темноте циферблату.
После чертова колеса они покатались на детской карусели, хотя он
честно сознался, что чувствует себя паршиво. Ноги у него были такие
длинные, что ему пришлось широко их расставить, садясь на гипсового коня.
Она нарочно рассказала ему, что знала в школе девочку, у которой было
больное сердце, но никто об этом не догадывался, и вот однажды она пошла
кататься на карусели с приятелем, и...
- Когда-нибудь ты пожалеешь, - со спокойной убежденностью произнес
он, - Нельзя, Сара, строить отношения на обмане. Она показала ему язык.
Потом был зеркальный лабиринт, действительно хороший, Саре вспомнился
роман Брэдбери "Кто-то страшный к нам идет" - в нем изображаются такой же
лабиринт, и маленькая старая учительница чуть не потерялась там
окончательно. Сара видела, как Джонни неуклюже топчется среди зеркал и
машет ей рукой. Десятки Джонни, десятки Сар. Они проходили мимо друг
друга, мелькали за неевклидовыми углами и как бы исчезали. Она
поворачивала голову налево, направо, утыкалась носом в прозрачное стекло и
беспомощно хихикала, скорей всего из страха, что оказалась в замкнутом
пространстве. Одно зеркало превратило ее в приземистого карлика из книг
Толкиена. В другом она выглядела длиннющей долговязой девчонкой с ногами в
четверть мили.
Наконец они выбрались из лабиринта, он купил пару сосисок и здоровый
бумажный стакан жаренных в масле картофельных ломтиков, которые были
сейчас такие же вкусные, какими они бывают, когда тебе еще нет пятнадцати.
Они миновали веселое заведение. Перед входом стояли четыре девицы в
юбках с блестками и в бюстгальтерах. Они пританцовывали под старый
мотивчик Джерри Ли Льюиса, а зазывала расхваливал в микрофон их
достоинства. "Обними меня, милый, покрепче, - ревел Джерри Ли Льюис, его
рояль выплескивал буги-вуги на присыпанные опилками аллеи. - Обними меня,
милый, покрепче... ухвати-ка быка за рога... надоели мне сладкие речи...
ну давай не валяй дурака..."
- Клуб "Плейбой", - восхитился Джонни и рассмеялся. - Раньше такое
заведение было в Гаррисон Бич. Зазывала там божился, что девицы с
завязанными за спиной руками могут снять очки прямо с вашего носа.
- Любопытный способ подцепить модную болезнь, - сказала Сара, и
Джонни покатился со смеху.
По мере их удаления голос зазывалы, усиленный динамиком, звучал все
глуше под звуки рояля Джерри Ли, этой знойной музыки, долетавшей, как
некое будоражащее напоминание из отживших и смолкших пятидесятых:
"Давайте, ребята, заходите, не стесняйтесь, а наши девочки и вовсе не
стеснительные! Главное происходит за стенами... ваше образование будет
неполным, пока вы не увидите представление в клубе "Плейбой".
- Не хочешь ли вернуться и закончить свое образование? - спросила
она. Он улыбнулся.
- Я уже завершил курсовую на эту тему. А с диссертацией, пожалуй,
можно подождать. Она взглянула на часы:
- Гляди-ка, уже поздно. А завтра опять в школу.
- Да. Хорошо еще, что сегодня пятница.
Она вздохнула, вспомнив свой пятый и седьмой классы, где завтра у нее
современная литература. В обоих - невозможные хулиганы.
Они протолкались назад, к середине главной аллеи. Толпа редела.
Карусель уже закрылась. Двое рабочих с сигаретами в углах рта задергивали
брезент на "полевой мыши". Хозяин аттракциона "ставь-пока-не-выиграешь"
тушил свет.
- Ты занята в субботу? - спросил он, вдруг оробев. - Конечно, до
субботы времени осталось немного, но...
- Есть кое-какие планы, - ответила она.
- Ясно.
Она не могла вынести удрученного вида Джонни, было бы подло дразнить
его дальше.
- Я занята с тобой.
- Да?.. Правда? Слушай, это же прекрасно. - Он улыбнулся ей, она - в
ответ. Внутренний голос, который иногда, казалось, принадлежал другому
человеку, внезапно заговорил: "ТЕБЕ СНОВА ХОРОШО, САРА. ТЫ СЧАСТЛИВА.
РАЗВЕ ЭТО НЕ ЗДОРОВО?"
- Да, здорово, - сказала она. Она привстала на цыпочки и быстро его
поцеловала. Она заставила себя говорить, пока не передумала: - Знаешь,
иногда в Визи бывает так одиноко... Пожалуй, я могла бы... провести с
тобой ночь.
Он взглянул на нее с теплотой, с такой задумчивостью, что у нее
внутри все затрепетало.
- А ты этого хочешь, Сара? Она кивнула.
- Да, очень.
- Прекрасно, - сказал он и обнял ее.
- Ты уверен? - спросила Сара немного застенчиво.
- Я только боюсь, что ты передумаешь.
- Не передумаю, Джонни. Он еще крепче притянул ее к себе.
- Это будет моя самая счастливая ночь.
Они проходили мимо колеса удачи - единственного открытого павильона в
той части центральной аллеи, вспоминала позже Сара. Хозяин только что смел
мусор в кучку - искал скатившиеся с игральной доски десятицентовики.
Наверно, он скоро закроет свое заведение, подумала Сара. За хозяином
виднелось большое колесо со спицами, по его окружности светились маленькие
электрические лампочки. Должно быть, он услышал последние слова Джонни,
потому что почти автоматически занял свое рабочее место, глазами продолжая
искать на грязном полу белые пятнышки серебра.
- Э-э-эй, мистер, крутаните на счастье Колесо удачи, превратите центы
в доллары. Все зависит от этого Колеса, попытайте счастья, один маленький
десятицентовик, и Колесо закрутится. Джонни повернулся на звук его голоса.
- Джонни?
- Я бы попытал счастья, как он выразился. - Он улыбнулся ей. - Ты не
против?
- Нет, пожалуйста. Только недолго.
Он снова взглянул на нее с таким задумчивым выражением, от которого
ее охватила странная слабость, одновременно промелькнула мысль: как-то у
нас все получится? В животе у Сары что-то перевернулось, к горлу
подступила тошнота, и ее неожиданно повлекло к нему.
- Я не задержусь. - Он посмотрел на хозяина заведения. Аллея перед
павильоном почти совсем опустела; стало прохладнее, так Как нависавшие
облака рассеялись. Все трое выдыхали струйки пара.
- Попытаете счастья, молодой человек?
- Да.
Когда они приехали на ярмарку, Джонни переложил все деньги в
маленький нагрудный кармашек; теперь он вытащил из него то, что осталось
от восьми долларов. Один доллар и восемьдесят пять центов.
Игральная доска представляла собой полосу желтого пластика, на
которой в квадратах были нарисованы цифры и комбинации. Она выглядела как
поле в рулетке, но Джонни тут же заметил, что в Лас-Вегасе такие
комбинации привели бы игроков в уныние. Ставка на серию цифр при выигрыше
лишь удваивалась. Две цифры - зеро и двойное зеро - давали выигрыш
хозяину. Джонни сказал об этом, но хозяин только пожал плечами.
- Поезжайте в Вегас, если хотите. Вольному воля. Но у Джонни в этот
вечер было слишком хорошее настроение. Все началось довольно неудачно
из-за маски, но затем пошло прекрасно. По правде говоря, это был его
лучший вечер за много лет и, может быть, лучший в жизни. Он взглянул на
Сару. Она была возбуждена, глаза блестели.
- Что скажешь, Сара? Та тряхнула головой.
- Для меня эта игра все равно что греческий. Что нужно делать?
- Поставить на номер. Либо на красное-черное. Либо на чет-нечет. Либо
на серию из десяти цифр. Выигрыши разные. - Он взглянул на хозяина,
который ответил ему отсутствующим взглядом. - По крайней мере должны быть
разные.
- Ставь на черное, - сказала она. - Как-то более волнующе, правда?
- Черное, - сказал Джонни и бросил десятицентовик на черный квадрат.
Хозяин уставился на монету, одиноко лежавшую на игральной доске,
вздохнул:
- Круто взял, ничего не скажешь, - и повернулся к Колесу. Джонни
рассеянно поднял руку ко лбу.
- Стойте, - быстро сказал он и кинул один из трех четвертаков на
квадрат с цифрами 11 20.
- Уверены?
- Уверен, - сказал Джонни.
Хозяин крутанул Колесо, и оно завертелось в кольце из лампочек,
черный и красный цвета слились в одно. Джонни рассеянно потирал лоб.
Колесо стало останавливаться, и теперь было слышно, как с размеренностью
метронома пощелкивает маленькая деревянная трещотка, скользя мимо шпилек,
разделявших номера. Она дошла до 8, затем до 9, остановилась было на 10,
но проскочила на 11 и, щелкнув напоследок, окончательно успокоилась.
- Дама проигрывает, джентльмен выигрывает, - сказал хозяин.
- Джонни, ты выиграл?
- Похоже, что так, - сказал Джонни, в то время как хозяин доложил два
своих четвертака к его монете. Сара издала легкий вскрик, едва успев
заметить, как хозяин смахнул десятицентовик со стола.
- Я же сказал, это мой счастливый вечер, - проговорил Джонни.
- Один раз - везение, два раза - счастье, - заметил крупье. -
Эй-эй-эй!
- Давай, Джонни, - сказала Сара.
- Хорошо. Мне на тот же номер.
- Запускать?
- Да.
Хозяин снова крутанул Колесо, и пока оно вертелось, Сара тихонько
прошептала:
- А они не жульничают с этими колесами?
- Было дело. А теперь власти их проверяют, так что приходится
полагаться исключительно на везение.
Колесо замедлило вращение и щелкнуло напоследок. Стрелка проскочила
10 и вошла в поле Джонни, замедляя бег.
- Давай, давай! - закричала Сара. Двое подростков, шедших к выходу,
остановились посмотреть на игру.
Деревянная трещотка очень медленно миновала 16, затем 17 и
остановилась на 18.
- Джентльмен снова выиграл. - Хозяин добавил еще шесть четвертаков к
кучке Джонни.
- Ты богач! - воскликнула Сара и поцеловала его в щеку.
- Тебе везет, парень, - с готовностью согласился хозяин. - Никто не
бросает такую везуху. Эй-эй-эй!
- Ставить опять? - спросил Джонни Сару.
- А почему бы нет!
- Давайте, давайте, - сказал один из подростков. На куртке у него был
значок с Джими Хендриксом. - Этот тип ободрал меня сегодня на четыре
доллара. Хотел бы я посмотреть, как его вздрючат.
- Тогда ты тоже, - сказал Джонни Саре. Он дал ей одну из девяти
монет, лежавших столбиком. После короткого колебания она положила ее на
21. Отдельные цифры при выигрыше оплачиваются десять к одному - явствовало
из правил.
- Продолжаешь, парень?
Джонни глянул на восемь четвертаков, лежавших столбиком на доске, и
стал потирать лоб, будто чувствовал приближение головной боли. Внезапно он
смел с доски четвертаки и потряс ими в сжатых ладонях.
- Нет, крутите для дамы. Я посмотрю. Она удивленно посмотрела на
него:
- Ты что, Джонни? Он пожал плечами.
- Так, предчувствие.
Крупье закатил глаза, как бы говоря:
"Боже-дай-мне-силывынести-этих-дураков", - и вновь запустил свое Колесо.
Оно повертелось, замедлило ход и остановилось. На двойном зеро.
- Мой номер, мой, - пропел хозяин, и четвертак Сары исчез в его
переднике.
- Это честно, Джонни? - Сара была задета.
- Зеро и двойной зеро дают выигрыш хозяину.
- Ты хитро сделал, сняв свои деньги с доски.
- Пожалуй.
- Ну что, крутить дальше или я пошел пить кофе? - спросил хозяин.
- Крутите, - сказал Джонни и выложил свои четвертаки двумя стопками
по четыре на третий сектор.
Пока Колесо жужжало в кругу своей клетки из лампочек, Сара, не
поднимая глаз от вращающегося поля, спросила Джонни:
- Сколько в этом заведении можно заработать за вечер? Между тем к
подросткам присоединилось четверо пожилых людей - двое мужчин и две
женщины. Массивный мужчина, с виду рабочий стройки, сказал:
- От пятисот до семисот долларов. Хозяин снова закатил глаза.
- Вашими бы устами... - проговорил он.
- Ладно, не прибедняйся, - сказал мужчина, похожий на строителя. -
Лет двадцать назад я работал в такой лавочке. От пяти до семи сотен за
вечер, две косых по субботам. Запросто. И это без всякого жульничанья.
Джонни следил за Колесом, которое сейчас вращалось достаточно
медленно, так что можно было различить отдельные цифры, когда оно
пробегало мимо. Промелькнуло одно зеро, другое, затем, медленнее, первый
сектор, еще медленнее второй.
- Хорошего понемножку, - сказал один из подростков.
- Подожди, - произнес Джонни как-то странно. Сара взглянула на него;
в его добродушном лице вдруг появилась жесткость, голубые глаза потемнели,
стали чужими и далекими. Стрелка остановилась на 30 и замерла.
- Игра продолжается, игра продолжается, - тоскливо пропел хозяин, а
небольшая толпа позади Джонни и Сары издала радостный крик. Мужчина,
похожий на строителя, хлопнул Джонни по спине, да так, что тот покачнулся.
Хозяин полез под прилавок, достал из сигарной коробки четыре монеты и
бросил их рядом с восемью четвертаками Джонни.
- Может, хватит? - спросила Сара.
- Еще разок, - сказал Джонни. - Если выиграю, этот парень оплатит нам
ярмарку и твой бензин. Если проиграю, мы потеряем всего полдоллара или
около того.
- Эй-эй-эй, - пропел хозяин. Он приободрился и вновь затараторил: -
Ставьте где хотите. Приходи, не стесняйся. Этот спор не для зевак.
Крутится-вертится колесо, где остановится, не знает никто.
Мужчина, похожий на строителя, который назвался Стивом Бернхардтом,
положил доллар на чет.
- А ты что, парень? - спросил хозяин у Джонни. - Оставляешь на том же
месте?
- Да, - ответил Джонни.
- Ох, дядя, - сказал один из подростков, - с судьбой играете.
- Наверное, - сказал Джонни, и Сара улыбнулась ему. Бернхардт
оценивающе посмотрел на Джонни и вдруг переставил свой доллар на третий
сектор.
- Чем черт не шутит, - вздохнул подросток, сказавший Джонни, что тот
играет с судьбой. Он переложил пятьдесят центов, которые они наскребли с
приятелем, на тот же сектор.
- Все яички в одной корзине, - пропел хозяин. - Не передумаете?
Игроки стойко молчали. Двое чернорабочих подошли посмотреть игру,
один из них с подружкой; теперь перед Колесом удачи уже собралась довольно
большая компания. Хозяин сильно крутанул Колесо. За его вращением
наблюдали двенадцать пар глаз. Сара поймала себя на том, что смотрит на
Джонни - какое чужое у него лицо в ярком и в то же время загадочном свете.
Она вновь вспомнила о маске - Джекиль и Хайд, чет и нечет. У нее опять
забурчало в животе, она почувствовала легкую слабость. Колесо замедлило
бег и начало щелкать. Подростки стали кричать, как бы подталкивая его.
- Еще немного, крошка, - уговаривал Стив Бернхардт. - Еще немножко,
дорогое.
Колесо дощелкало до третьего сектора и остановилось на 24. Толпа
снова издала радостный возглас.
- Джонни, ты выиграл, ты выиграл! - закричала Сара. Хозяин
неприязненно присвистнул сквозь зубы и выплатил выигрыш. Доллар
подросткам, два - Бернхардту и двенадцать долларов Джонни. Теперь перед
Джонни лежали на столе восемнадцать долларов.
- Игра продолжается, игра продолжается, эй-эй-эй! Еще раз, дружище?
Сегодня колесо с тобой на пару.
Джонни взглянул на Сару.
- Как хочешь, Джонни. - Ей вдруг стало не по себе.
- Давай, дядя, - подзадоривал подросток со значком Джими Хендрикса. -
Одно удовольствие поглядеть, как отделывают этого типа.
- Ладно, - сказал Джонни. - Последний раз.
- Ставьте на что хотите.
Все взоры были обращены на Джонни, который стоял, задумчиво потирая
лоб. Его обычно добродушное лицо застыло, стало серьезным и
сосредоточенным. Он смотрел на Колесо в кольце огней, поглаживая пальцами
гладкую кожу над правой бровью.
- Оставляю, сказал он наконец. По толпе простился вопросительный
шепот.
- Ох, дядя, это уже чересчур.
- Разошелся, - сказал Бернхардт неуверенно. Он оглянулся на жену, но
та пожала плечами, давая понять, что для нее это полная загадка. - Эх,
была не была, я с вами.
Подросток со значком взглянул на дружка, тот пожал плечами и
утвердительно кивнул.
- Хорошо, - сказал он, поворачиваясь к хозяину. - Мы тоже оставляем.
Колесо завертелось Сара слышала, как сзади один из чернорабочих
поспорил на пять долларов, утверждая, что третий сектор больше не
выиграет. В животе у нее опять зажурчало, но на этот раз боль не
отпустила, а пошла кругами, снова и снова, и тут она поняла, что ей
становится плохо. На лице выступил холодный пот.
Колесо начало останавливаться у первого сектора, и один из подростков
вскинул руки от досады. Но не ушел. Колесо просчитало 11, 12, 13.
Наконец-то хозяин выглядел довольным. Тиктак-тик. 14, 15, 16.
- Проскакивает, - сказал Бернхардт. В его голосе слышалось
восхищение. Хозяин смотрел на свое Колесо с таким видом, что казалось,
будь его воля, он протянул бы руку и остановил его. Оно прощелкало 20, 21
и остановилось на цифре 22.
В толпе, которая выросла уже человек до двадцати, снова раздался
победный крик. Наверно, здесь собрались все запоздалые посетители ярмарки.
Сара неясно слышала, как чернорабочий, проигравший пари, ворчал что-то о
"дьявольском везении", отдавая деньги. В голове у нее шумело. Внезапно она
почувствовала ужасную слабость в ногах, ее бил озноб, тело не слушалось.
Она заморгала, и тут закружилась голова, к горлу подступила тошнота. Мир
покачнулся и накренился, словно они только что разогнались на карусели и
вот теперь медленно останавливаются.
Мне попалась несвежая сосиска, подумала она с тоской. Вот чем, Сара,
оборачивается счастье на деревенской ярмарке.
- Эй-эй-эй, - произнес хозяин без особого энтузиазма и раздал деньги.
Два доллара подросткам, четыре - Стиву Бернхардту и целую кучу Джонни -
три десятки, пятерку и один доллар. Хозяин не то чтобы лучился радостью,
но был тем не менее оживлен. Если долговязый с хорошенькой блондинкой
вздумает опять поставить на третий сектор, хозяин почти наверняка вернет
свое. Пока этот парень не забрал со стола деньги, еще не все потеряно. А
если он уйдет? Ну что ж, хозяин сегодня отхватил тысчонку на Колесе и
может себе позволить поделиться с ближними. Быстро разнесется слух, что на
Колесе Сола Драммора был крупный выигрыш, и завтра сюда повалят игроки,
как никогда раньше. Выигрыш - хорошая реклама.
- Ставьте куда хотите, - пропел он. Несколько человек из толпы
пододвинулись к столу и начали ставить десятицентовики и четвертаки.
Однако хозяин смотрел только на одного игрока.
- Что скажешь, дружище? Играем по-крупному? Джонни взглянул на Сару.
- Что ты... эй, что с тобой. Ты похожа на призрак.
- Что-то с желудком, - сказала она, выдавливая улыбку. - Я думаю, это
сосиска: Может, поедем домой?
- Конечно. Пошли. - Он собирал кучку помятых денег со стола, и тут
его взгляд снова упал па Колесо. Глаза перестали светиться теплом и
заботой. Казалось, они опять потемнели, стали холодными, задумчивыми. ОН
СМОТРИТ НА ЭТО КОЛЕСО, КАК МАЛЕНЬКИЙ МАЛЬЧИК НА МУРАВЕЙНИК, подумала Сара.
- Минутку, - сказал он.
- Хорошо, - ответила Сара. Хотя чувствовала какую-то пустоту в голове
и боль в желудке. К тому же в животе бурлило, что ей совсем не нравилось.
БОЖЕ, ТОЛЬКО БЫ ВСЕ ОБОШЛОСЬ. ПОЖАЛУЙСТА.
Она подумала: ОН НЕ УСПОКОИТСЯ, ПОКА ВСЕ НЕ ПРОИГРАЕТ.
И затем со странной уверенностью: НО ОН НЕ ПРОИГРАЕТ.
- Ну что, приятель? - спросил хозяин. - Ставишь, нет? Играешь, нет?
- Слиняешь, нет? - передразнил один из чернорабочих; раздался нервный
смешок. Перед глазами Сары все плыло. Джонни вдруг сдвинул купюры и
четвертаки на угол доски.
- Ты что делаешь? - искренне удивившись, спросил хозяин.
- Всю кучу на 19, - ответил Джонни.
Саре хотелось застонать, но она сдержалась. По толпе прошел шепот.
- Не искушай судьбу, - сказал Стив Бернхардт на ухо Джонни. Джонни не
ответил. Он уставился на колесо с каким-то безразличием. Глаза его
казались почти фиолетовыми.
Внезапно раздался звенящий звук, который Сара поначалу приняла за
звон в ушах. Затем она увидела, как другие, уже поставившие деньги на кон,
забирают их со стола, оставляя Джонни играть одного.
- НЕТ! - хотелось ей закричать. - НЕ ТАК, НЕ В ОДИНОЧКУ, ЭТО
НЕЧЕСТНО...
Сара закусила губу. Она боялась, что ее стошнит, если она откроет
рот. С животом стало совсем худо. Кучка денег, которую выиграл Джонни,
одиноко лежала под ярким светом. Пятьдесят четыре доллара, а выигрыш на
отдельной цифре был десять к одному.
Хозяин облизнул губы.
- Мистер, по закону я не должен разрешать ставить на отдельные цифры
больше двух долларов.
- Ты что брось, - прорычал Бернхардт, - ты не должен был разрешать
ставить свыше десяти на цифру, а ты только что дал ему поставить
восемнадцать. Что, в штаны наложил?
- Нет, но...
- Давайте, - обрезал Джонни. - Или я ухожу. Моя девушка не совсем
здорова.
Хозяин взглянул на толпу. Та смотрела на него враждебно. Глупцы. Не
понимают, что парень выбрасывает деньги на ветер, а он пытается образумить
его. Черт с ними. Все равно им не угодишь. Пускай хоть на голову
становится и проигрывает вчистую. По крайней мере можно будет закрыть
павильон на ночь.
- Ну что ж, - сказал он, - если среди вас нет государственного
инспектора... - Он повернулся к Колесу. - Крутится-вертится колесо, где
остановится, не знает никто.
Он крутанул, и цифры немедленно превратились в одно сплошное пятно.
Какое-то время, показавшееся вечностью, не слышалось ничего, кроме
жужжания Колеса удачи, вечерний ветерок где-то трепал полу тента, и в
голове у Сары болезненно стучало. Она мысленно просила Джонни обнять ее,
но он стоял неподвижно - руки на столе, глаза прикованы к Колесу, которое
словно решило крутиться вечно.
Наконец вращение замедлилось настолько, что она могла прочесть цифры:
19 - 1 и 9, выведенные красным на черном фоне. Они то появлялись,то
пропадали. Плавное жужжание Колеса перешло в мерное постукивание, громкое
в этой тишине. Цифры скользили мимо стрелки все медленнее и медленнее.
Один из чернорабочих с удивлением воскликнул:
- Черт возьми, еще, глядишь, выиграет!
Джонни стоял спокойно, глядя на Колесо, и теперь Саре казалось
(может, из-за плохого самочувствия - живот то и дело схватывало), что
глаза у него почти черные. Д