[показать]

1925 год.

Шедевр американской литературы...

Символ "эпохи джаза"...

Цитата:

"В юношеские годы, когда человек особенно восприимчив, я как-то получил
от отца совет, надолго запавший мне в память.

- Если тебе вдруг захочется осудить кого то, - сказал он, - вспомни,
что не все люди на свете обладают теми преимуществами, которыми обладал ты.

К этому он ничего не добавил, но мы с ним всегда прекрасно понимали
друг друга без лишних слов, и мне было ясно, что думал он гораздо больше,
чем сказал. Вот откуда взялась у меня привычка к сдержанности в суждениях
- привычка, которая часто служила мне ключом к самым сложным натурам и еще
чаще делала меня жертвой матерых надоед. Нездоровый ум всегда сразу чует
эту сдержанность, если она проявляется в обыкновенном, нормальном
человеке, и спешит за нее уцепиться; еще в колледже меня незаслуженно
обвиняли в политиканстве, потому что самые нелюдимые и замкнутые студенты
поверяли мне свои тайные горе ста. Я вовсе не искал подобного доверия -
сколько раз, заметив некоторые симптомы, предвещающие очередное интимное
признание, я принимался сонно зевать, спешил уткнуться в книгу или
напускал на себя задорно-легкомысленный тон; ведь интимные признания
молодых людей, по крайней мере та словесная форма, в которую они облечены,
представляют собой, как правило, плагиат и к тому же страдают явными
недомолвками. Сдержанность в суждениях - залог неиссякаемой надежды. Я до
сих пор опасаюсь упустить что-то, если позабуду, что (как не без снобизм?
говорил мой отец и не без снобизма повторяю за ним я) чутье к основным
нравственным ценностям отпущено природой не всем в одинаковой мере.

А теперь, похвалившись своей терпимостью, я должен сознаться, что эта
терпимость имеет пределы. Поведение человека может иметь под собой разную
почву - твердый гранит или вязкую трясину; но в какой-то момент мне
становится наплевать, какая там под ним почва. Когда я прошлой осенью
вернулся из Нью-Йорка, мне хотелось, чтобы весь мир был морально затянут в
мундир и держался по стойке "смирно". Я больше не стремился к
увлекательным вылазкам с привилегией заглядывать в человеческие души.
Только для Гэтсби, человека, чьим именем названа эта книга, я делал
исключение, - Гэтсби, казалось, воплощавшего собой все, что я искренне
презирал и презираю. Если мерить личность ее умением себя проявлять, то в
этом человеке было поистине нечто великолепное, какая-то повышенная
чувствительность ко всем посулам жизни, словно он был частью одного из тех
сложных приборов, которые регистрируют подземные толчки где-то за десятки
тысяч миль. Эта способность к мгновенному отклику не имела ничего общего с
дряблой впечатлительностью, пышно именуемой "артистическим темпераментом",
- это был редкостный дар надежды, романтический запал, какого я ни в ком
больше не встречал и, наверно, не встречу. Нет, Гэтсби себя оправдал под
конец; не он, а то, что над ним тяготело, та ядовитая пыль, что вздымалась
вокруг его мечты, - вот что заставило меня на время утратить всякий
интерес к людским скоротечным печалям и радостям впопыхах. "