в 1978 году вышел в свет первый альбом Аллы Пугачёвой — «Зеркало души». Альбом стал самым продаваемым в СССР конца 1970-х. Представляем вашему вниманию рецензию на альбом, опубликованную в горьковской областной комсомольской газете «Ленинская смена» за 3/I—1979.

Два отражения души
Новая пластинка Аллы Пугачёвой «Зеркало души» уверенно занимает призовое место в нашем «Музыкальном параде» — популярность её не вызывает сомнений.

Сегодня мы приглашаем читателей «Музыкальной среды» — поклонников искусства Пугачёвой — послушать ещё раз полюбившуюся пластинку и поразмышлять об её противоречивых свойствах.

Театр начинается с вешалки, книга — с обложки… Пластинка начинается с конверта. Эти привычные, банальные вещи пришлось вспомнить поневоле: наша сегодняшняя гостья, пластинка «Зеркало души», своим примечательным конвертом и начинается, и, пожалуй, заканчивается. То есть, прослушав обе стороны диска, хочется снова взять в руки его «обложку» и уже по-новому вглядеться в лицо женщины, запечатлённое на двух необычных фотопортретах.

Давайте не пожалеем времени и рассмотрим конверт пластинки подробно: он того заслуживает. Можно сказать даже, что оформление «Зеркала» — своего рода декларация самого существа, главной мысли, насквозь пронизывающей этот концерт из семи песен.

Два отражении души, две стороны одной медали, северный и южный полюс, «лёд и пламень»… И вообще, одна ли это женщина? На первом портрете — открытая, ничем не сдерживаемая страсть, невидящий взгляд, взметнувшиеся и упавшие на лицо волосы в светящемся ореоле… Облик до предела «натурален», в нём — незащищённость, мольба, и дальше — до исступления, до крика… Какое уж тут «зеркало», тут — разбитое стекло: никакому «предмету мебели» не выдержать такого натиска эмоции. Мы тоже не выдерживаем и, невольно «подавшись назад» от «встречного ветра», мощным потоком рвущегося прямо на нас с этого удивительного портрета, переворачиваем конверт. И попадаем «в мир иной».

Первое, что бросается в глаза, — чёрно-белое изображение (а там был «естественный» цвет). Точнее, жемчужно-серое, «плывущее», туманное. Огромное овальное зеркало в старинной затейливой раме отражает поникший белый цветок и неясные, с трудом узнаваемые очертания женского лица. Отражение размыто, «смазано», оно растворяется в нечётких световых бликах и переходах. Уж не «кривое» ли оно, это зеркало?.. А вот и сама героиня. Оторвавшись от созерцания себя в этом «магическом стекле», она смотрит на нас через плечо, смотрит недоверчиво, настороженно, неподвижным, усталым взором. Не взгляд, а взор. Не молчит, а «хранит молчание».

Что ж, сделано здорово. Только пока неясно, насколько такое оформление, раскрывающее тайну «двух обличий», соответствует звуковому миру пластинки.

Ставим пластинку, осторожно опускаем звукосниматель…

Лёгкий, поначалу чуть слышный звон бубенца, неотвязный, как наваждение. Театр, ритуал, шаманское камлание? «Заклинание любви»? В тексте — резкие, «в лоб», столкновения «высокого» и «низкого», поэзии недостижимого — и прозы реального. Вслушаемся: «шаман живёт в глухом краю» — и тут же «но я туда билет достану». Или: «и оживёт на миг душа» — и сразу «и торговаться я не стану». То же самое противостояние и в музыке этих строк: вначале мы слышим интонации патетически-театральные, может быть, даже «бутафорские», как декорации тайного и могущественного шаманского «действа». Но вдруг на эту музыкальную «сцену» вторгается интонация бытовая, расхожая, знакомая нам по множеству эстрадных песен. Приблизить таинство к себе, присвоить его, использовать как последнее средство завоевания любви… К чему приводят эти «любовные манёвры»? Иными слонами, чем кончается песня? Как в спектакле: из тёмного зрительного зала мы видим, как постепенно уходит свет и со сцены, тонут во тьме декорации, костюмы, реквизит, и вот уже перед нами — только одно лицо, выхваченное из затемнения неярким лучом прожектора. Лицо героини, заворожённой собственными тихими заклинаниями, уверовавшей в них и повторяющей почти шёпотом, со слепой монотонностью шаманского бубна: «Снова… любишь… ты… меня…»

Вот такая песня, «Бубен шамана» (музыка А. Зацепина, слона Л. Дербенёва). Песня — заглавие всего «сборника», вобравшая в себя его двойственность, слившая воедино две его краски.

А теперь послушаем совсем другие песни, те, что разделяют контрастные «цвета», располагаясь на разных «полюсах» чувства и его выражения.

«Сонет». Музыка Б. Горбоноса, слова В. Шекспира в переводе С. Маршака.

Слова Шекспира… Надо ли что-то добавлять к этому, комментировать высочайшее явление лирической поэзии всех времён и народов? Оказывается, надо. Займёмся «исследованиями»: откроем томик сонетов, отыщем тот, который интерпретирует Алла Пугачёва, — он под номером 90. И обнаружим, что с этими стихами, которые само совершенство, обошлись весьма вольно. Более того, круто с ними обошлись. «Подправили» детали текста, заменив некоторые слова другими. Например, «дождливое утро» превратилось к «тоскливое». Смысл такое нововведение меняет мало, что только усугубляет недоумение: зачем понадобилось это «усовершенствование» Шекспира? Или ещё одно изменение, более существенное; вместо «сразу я постиг» (подлинник) слышим: «снова». Здесь уже меняется смысл. Хотя и не так радикально, как при самой заметной «операции», проделанной с Шекспиром, — кстати, кем проделанной? Имени «редактора» на пластинке, естественно, нет, есть только имена поэта и переводчика. Это «свободное» искажение сонета состоит в том, что в песне совершенно произвольно перепутаны «я» и «ты», «твоей любви лишится» и «моей любви…» В результате —невозможно разобраться, кто же кого разлюбят и в чём, собственно, трагедия.

Та же, мягко говоря, «сомнительная» свобода проступает в финале песни: добавленные к сонету слова: «Оставь, но только не теперь» (Бог ведает, откуда их взяли авторы песни) исполняются певицей не «на пределе», а «за пределами» артистического вкуса и такта, за пределами дозволенного естественным человеческим чувством меры. Здесь Пугачёва устраивает настоящий скандал с истерикой и слезами (вот он, первый фотопортрет конверта!). Такое эмоциональное «раздевание» и слушать-то неловко. И это тем обиднее, что по музыке песня сделана талантливо. Она могла бы глубоко тронуть точностью горькой, «обречённой» интонации, могла бы захватить верно воссозданным возвышенно-суровым драматизмом шекспировской образности. Могла бы…

Вторая из двух «полярных» песен — «Не отрекаются любя» (М. Минков — В. Тушнова). Как неожиданно звучит рояль, один только рояль, во вступлении к этой песне! Нежный, призрачный ноктюрн, стилизованный под «прошлый век» (вот оно, зеркало в старинной раме!)… И голос на удивление сдержанный, бережно несущий каждое поэтическое слово, проникающий в самую глубину этого слова. Песня, поющаяся наедине, создающая вокруг каждого, кто её слышит, некое «поле уединения», единственную возможность произнести — или только подумать! —самое сокровенное… Песня-романс, жанр довольно редкий и на сегодняшней эстраде, и в репертуаре Пугачёвой. А жаль: сколько здесь проявилось душевной тонкости, благородства, какая чистая лирика вдруг зазвучала!

По-разному можно относиться к этой пластинке, можно сетовать на её обидные неудачи и «срывы», — но не заметить её нельзя. «Зеркало души» Аллы Пугачёвой — явление в мире эстрадного искусства, и признание его обеспечено «золотым запасом» настоящего артистического и человеческого таланта певицы.

Л. Крылова.

***
Ленинская смена. — Горький, 1979. — № 2 (3 января). — С. 4.