В июле 1999 года в журнале «Мир женщины» (бывший «Советская женщина») были опубликованы воспоминания журналистки и поэтессы Ларисы Куликовой. Она — автор стихов, на которые была написана песня «Я тебя никому не отдам». Пугачёву и Куликову судьба свела ещё в далёких 1960-х, в Сибири, в агитбригаде радиостанции «Юность»...


Реквием по любви
Или история одной из песен Аллы Пугачёвой
Представьте себе среднестатистическую московскую пенсионерку, имеющую, как положено, детей и внуков, а также несколько симпатичных блузок, бережно сохраняемых как приятное воспоминание о прежней жизни. Она с трудом, но всё ещё носит каблук, хотя уже не закрашивает седины и не злоупотребляет губной помадой. Нищенская пенсия за сорокалетний трудовой стаж, конечно же, унижает её достоинство, как и достоинство многих других, но это не мешает ей как и во все времена принимать в своём доме гостей со всех волостей: тех, с кем она когда-то писала, будучи в прошлой своей жизни журналисткой, кого доводилось спасать от сумы, да и от тюрьмы, и тех, кто спасал её.

Эту вот женщину и пригласил к себе однажды вечером сосед — добрейший человек, достойный, однако, не только восхищения, но и сострадания, так как его малогабаритная квартира давно уже превратилась в «зал ожидания» жизненных перемен для многочисленной иногородней двоюродной и троюродной родни. Стол в кухне был почему-то накрыт свежей скатёркой, а не привычной стёршейся клеёнкой, на нём красовалась одинокая роза в узенькой вазочке, а рядом на табуретке примостился семнадцатилетний племянник с кассетным магнитофоном на тощих коленках. Женщина было подумала, что музыкального парнишку, с которым она немного позанималась русским языком, приняли, слава Богу, в техникум и он наконец-то переедет от своего дяди в общежитие. Но тут он поставил свой музыкальный агрегат на стол и нажал кнопку…

И раздался голос Аллы Пугачёвой:

Я тебя никому не отдам…
Разве это не ты мне сказал?
Я тебя никому не отдам…
А вчера и сегодня отдал.
Тишине, что стоит за спиной:
Вместе с ней мы глядим тебе вслед.
Одиночеству. Разве со мной
Без тебя одиночества нет?..
Глядя на женщину, и сосед, и его племянник приняли позу «Замри!». И она тоже замерла. Так, словно вот сейчас, в эту самую минуту вообще перестанет существовать…

Алла пела о её давней, единственной, неповторимой Любви. Пела с такой неизбывной горечью, с таким всепоглощающим трагизмом, так безысходно — какой и была та Любовь.

Теперь самое время признаться, что той женщиной была я, когда-то, давным-давно написавшая эти слова: «Я тебя никому не отдам…»

Могла ли я предполагать, что много лет спустя мой плач, мой упрёк, мой рыдающий вопль — голосом Аллы Пугачёвой — снова вознесутся к Нему, давно уже и так рано ушедшему на Небеса?.. Но это рассказ вовсе не обо мне и моей Любви, а о совсем ещё юной и почти никому тогда не известной певице по имени Алла, которая в свои неполных семнадцать лет однажды услышала эти мои стихи: «Я тебя никому не отдам…», и то ли в памяти их хранила, то ли на клочке бумаги — целых три десятилетия. И… пробил час! Но уже не мой, а её час: час вдохновенья, сопереживания, сопричастности Любви.

Спасибо, Алла!

Помните? «Нельзя вернуть любовь и жизнь… Но я спою ещё на бис, ведь я — артист, я повторю!»

Да, она повторила мою жизнь — на бис.

Но только ли мою?

А «Знаю, милый, знаю, что с тобой: потерял себя ты, потерял…»? А «Старинные часы — свидетели и судьи…»? А «Маэстро»? А «Сильная женщина плачет у окна…»? А «Озеро Надежды, ты меня прими…»? А «Осенний поцелуй…»?

Каждая из её песен о Любви имеет свою историю. Но главное в том, что Алла сделала их не просто эстрадными номерами, шлягерами и хитами. Она сотворила ПРИТЧИ об утраченной несбывшейся, обманутой, безнадёжной, безответной, а иногда и счастливой или вечно ожидаемой Любви…

Я познакомилась с Аллой в конце шестидесятых, когда она была почти девочкой. Было это в Доме Всесоюзного радио на Пятницкой, где я тогда работала комментатором, а потом — заместителем главного редактора радиостанции «Юность». Как-то в коридоре меня остановил кто-то из музыкальных редакторов: «Возьмите с собой эту девчонку! Хорошо поёт!». В то время мы создавали выездные творческие бригады (молодые журналисты, поэты, композиторы, исполнители) и отправлялись на Западно-Сибирский нефтяной плацдарм, чтобы «нести культуру в массы» и рассказывать радиослушателям о покорителях таёжных пространств.

В адрес радиостанции «Юность» шла огромная почта со всех концов страны. И мы, встречаясь с радиослушателями, старались не уронить честь нашей марки, а потому стремились заманить в свои бригады известных композиторов, поэтов, исполнителей. Алла тогда уже спела своего «Робота», то ли победив, то ли поучаствовав в каком-то конкурсе. Мы прихватили её с собой и отправились в путь — до Тюмени, оттуда — в глубинку, к нефтяникам и газовикам, а потом в Салехард, за Полярный круг.

Нефтевышки раскинулись в ста, а то и в трёхстах километрах одна от другой, среди тайги и болот. Нефтяники работали вахтовым методом: привезут бригаду на вертолёте на две недели, а потом — обратно, в базовый посёлок — литься в бане и отдыхать. Вот в этих посёлках и непосредственно на буровых мы и встречались с героями тех лет.

Принимали нас как родных, не знали чем угостить, куда посадить. Впрочем, посадить было и некуда: вокруг буровых теснились маленькие балки-вагончики, где на двухэтажных нарах люди отсыпались после смены. Поэтому размещались мы так: у одной стены зрители рядком на нарах, у другой — московские гастролёры, тоже рядком. А спиной к нам — тот, кому пришёл черед выступать. Словом, со зрителями буквально — нос к носу.

Чтобы не грызли нас комары и мошка, в балке предварительно сжигали дымовую шашку. И если случалось потом на секунду приоткрыть дверь, эти злобные таёжные твари тучей врывались и громко «звонили».

Но зато уж в базовых посёлках — комфорт! Нам выделяли в каком-нибудь теплом бараке одну большую комнату на всех, предлагали жаркую баньку, кормили котлетами из оленины, а то и строганиной — сырой мороженой рыбкой, кедровыми орехами и грибами. А заодно упреждали: мол, не обессудьте, но выступать вам сегодня придётся два, а то и три раза, так как клуб у нас небольшой, а повидать вас хочется всем!

И вот теперь, когда вы уже можете представить, где проходили первые гастроли Аллы Пугачёвой, хочу рассказать немного о том, какой она была.

Конечно же, рыжей, но не ярко, а тёмнорыжей девочкой, почти шатенкой, с белой кожей и мелкими золотистыми конопушками на носу. Уже не подросток, но ещё и не барышня. Было впечатление, что она совсем недавно распрощалась со своими девчоночьими косами.

Подстрижена довольно коротко, но так, что уши были закрыты копной густых, волнистых волос. Никакого сценического костюма, кроме коричневого платьица с белым воротником, напоминающего школьную форму тех лет. Туфли чёрные, на низеньком каблучке, с ремешком-перемычкой на подъёме. И белые — то ли гольфы, то ли чулки.

В базовых посёлках, в наскоро сколоченных клубах, фортепьяно, как правило, не было.

Случалось, вдруг привозили из детского садика, но, конечно же, очень расстроенный инструмент. Поэтому Алла чаще всего пела, аккомпанируя себе на своей старенькой гитаре.

Перед выступлением она только подводила чёрным карандашом свои и без того выразительные глаза, но ни помады, ни пудры, ни румян не употребляла.

За кулисами, а точнее, за ситцевыми занавесками, она всегда очень волновалась: становилась совершенно отрешённой, и в это время никто из нас к ней не обращался. Понимали: она готовится к выходу на Сцену.

О чём она пела? Не помню. Помню только неожиданное для меня: «Мело, мело по всей земле, во все пределы. Свеча горела на столе, свеча горела…» Было удивительным даже не то, что столь юная исполнительница обратилась к Высокой Поэзии, а не ограничила свой репертуар модными песенками, что у всех на слуху, а то, как она пела прекрасные стихи Бориса Пастернака, какая проникновенная музыка и нежность звучали в её голосе и как выразительны были движения её рук!

«Откуда такая пластика в голосе и жестах, — подумала я тогда. — Загадка какая-то…»

Она уже тогда была Загадкой. В ней уже рождалось то, что привело её потом на Большую Сцену. День за днём, слушая её песни, мы проникались к ней всё большей нежностью. И наши юные журналисты, поэты, музыканты и даже пожилые циники-звукооператоры, всё и всех повидавшие на своём веку в студиях Всесоюзного радио, в буквальном смысле слова носили её на руках. Сцепят «колодезной кладкой» четыре руки, Алла обхватит своих первых поклонников за плечи, и они несут её, как закроется занавес, ко всеобщим нашим объятиям.

Алла принимала наши восторги с редким для её тогдашнего возраста благоразумием. Мне даже думается, что её это вовсе не занимало.

Это были первые Большие Гастроли Аллы Пугачёвой. И, уверяю вас, рукоплескали ей так же неистово, как потом на огромных стадионах.

…Мы — где-то возле Салехарда, куда нас перебросили специальным авиарейсом из Тюмени. Уже весна, но весной и не пахнет. Кругом снега. У нас три выступления в жарко натопленном бараке. На полу, перед сценой, как всегда полным-полно ребятишек: кто с пустышкой во рту, кто ползает на четвереньках, кто носится туда-сюда. На них дружно шикают, они примолкают, а потом — всё сначала.

И вот, наконец, мы про всё рассказали, пропели все песни, пообещали, что будем рассказывать по радио обо всём, что повидали, обо всех, кого узнали и полюбили. Занавес закрывается, ещё долго звучат аплодисменты, но мы уже устали и натягиваем валенки, влезаем в белые полушубки и выходим на свежий воздух. А там — на всё небо северное сияние! Мохнатые сполохи, соединяясь в бесконечные оборки, меняют краски: то это перламутр, то — сиреневая бахрома, свисающая над снегами, то огненная белизна… Всё движется, переливается, сияет и сверкает… Не описать!

И тут вдруг Алла говорит, что у неё сегодня — день рождения.

Что тут началось! Наши сопровождающие, выхватив откуда-то ракетницы, салютуют в небо! Аллу качают. Кто-то вдруг притащил «Шампанское». Дали ещё один, пробочный, салют. Выхватили у Аллы, из-за пазухи её полушубка, туфельки с ремешками-перемычками, наполнили их шипящей пеной и дружно прокричали тост за её семнадцатую весну: «Да здравствует Алла! Да здравствует северное сияние! Да здравствуем мы!» А потом устроили кучу-малу в большом колючем сугробе.

Мы ещё немного пошумели в бараке-общежитии, куда нас поселили, пока я, на правах старшей, не стала «шипеть»: мол, за стенами, с двух сторон, уже спят, людям завтра работать. Но, как только все примолкли, в стенку слева постучали:

— Ребята! Вы что там, спать, что ли, собрались? Спойте ещё! Мы вас так ждали!

Тут постучали и в другую стенку:

— Мы же вас по-человечески просим: спойте, ребята!

Вскоре в нашу комнату набился трудовой люд в грубых шерстяных свитерах, дверь в коридор распахнули, и в её проёме застряли те, кто в комнату не влез. И мы пели им почти до самого утра.

Вот таким было семнадцатилетие у Аллы!

А ещё вспоминается, как нашей бригаде выделили теплоход, и он плыл по Оби, от одной геологической партии к другой, от одной базы нефтяников и газовиков к другой.

Юрий Григорьевич Эрвье — начальник всей Тюменской геологии и нефтедобычи, Герой Социалистического Труда — не пожалел для нас ничего. Пароход — так пароход. Самолёт — так целых два! Только приезжайте, порадуйте народ!

После того как он впервые услышал Аллу, его не раз можно было неожиданно встретить в каком-нибудь посёлочке, через который проходил наш маршрут. Раз — прилетел на вертолёте! Скажет: «Привет, старшая!» — так он меня называл, постоит молча за кулисами, пока Алла поёт. «Я — её поклонник! Эта девочка — настоящий, большой талант!»

Эрвье был первым, кто это понял.

Реквием по любви, изображение №1
Потом, уже не помню, через какой срок, Эрвье стал министром геологии. Однажды он вдруг позвонил, и я, узнав его голос, несказанно удивилась. Расспросив про жизнь, он сказал, что нередко вспоминает выездные бригады «Юности» и что просит нас с Аллой с ним отобедать. Мы душевно посидели в одном из залов ресторана гостиницы «Россия». Алла ушла первой — у неё оказалось какое-то срочное дело. Мы же, оставшись вдвоём, поговорили о ней, и на прощанье Юрий Георгиевич ещё раз сказал: «Талант! Она пробьётся, вот увидишь!»

А потом были Сопот, и её «Арлекино»…

Мы долго не виделись с Аллой. И вдруг, через тридцать лет, она повторила на бис мою жизнь в созданной ею песне «Я тебя никому не отдам…»

Эта песня стала РЕКВИЕМОМ по моей Любви.

Лариса Куликова.

***
Мир женщины. — Москва, 1999. — Июль. — С. 14—16.


1.
[376x604]